В замке Торрекьяра (14-й – 15-й века) часто снимались фильмы о средних веках. Тоже с четырехугольными башнями, он высится на холме и окружен внушительной стеной. В «золотой комнате» замка, стены которой когда-то были покрыты позолотой и эмалью, сохранились фрески художника Бенедетто Бемби (15-й век), изображающие встречу Бьянки Пеллегрини с ее возлюбленным Росси, жившем недалеко отсюда в замке Фелино. Бьянка была замужем, ее любовь считалась грешной, поэтому художник изобразил ее с черным лицом. Рядом с замком находилась траттория (ресторан), а при ней «разделочная», изготовлявшая знаменитую пармскую ветчину. Окорока висели рядами одни над другими и сушились на свежем воздухе – целый «собор» окороков… В траттории висели большие фотографии знаменитой певицы Ренаты Тебальди. Она была родом из Пармы, как и выдающийся дирижер Артуро Тосканини.
Мы видели скромный дом в местечке Ронколе Верди, где в 1813 году родился великий композитор (тогда оно называлось просто Ронколе), и побывали в замке Буссето, где в театральном зале, уменьшенной копии театра Ла Скала, ставились оперы Джузеппе Верди, и сам композитор стоял за дирижерским пультом. Французская оперная певица Сюзанн Балгери, тоже участница конгресса, рассказала нам здесь о Джузеппе Верди, «замечательно выразившем все тревоги женского сердца»… В трех с лишним километрах от Буссето находится вилла Сант-Агата, построенная по заказу Верди. Здесь он создавал некоторые из своих лучших опер. Родственница композитора, госпожа Каррара-Верди, приехала сюда, чтобы показать этот дом стендалеведам. Все в нем сохранилось как при жизни композитора, в частности, его рабочая комната с роялем, письменным столом, шезлонгом, на котором Верди отдыхал, с картинами и портретами… На стене висели также эскизы «Фальстафа» – последней оперы Верди.
Вскоре мне посчастливилось услышать эту оперу в Милане, в театре Ла Скала, куда меня пригласил Джампьеро Тинтори, директор музея Ла Скала, который мне также показал этот замечательный, крупнейший в мире музей театрального искусства. В тот вечер в фойе Ла Скала, у входа в зрительный зал, вытянувшись в струнку, стояли два стройных молодца в черных мундирах, высоких шлемах с красным плюмажем, в белых перчатках и с саблей на боку. Между ними в зал проходила элегантная публика в смокингах и вечерних туалетах. В партере, где я сидела, слышалась почти исключительно иностранная речь: английская, немецкая, французская…
Билетерами театра Ла Скала были импозантные мужчины в черных фраках и белых перчатках. Сама мысль о том, что им полагались «чаевые», как, например, билетершам парижского театра Комеди Франсез, казалась невозможной.
Трудно передать словами атмосферу этого дивного вечера: восхищение, энтузиазм, восторг, неистовые аплодисменты… 60-летний творческий путь великого композитора завершился по-юношески задорной, гениальной комической оперой! Непревзойденная постановка театра Ла Скала и замечательные голоса во всех, без исключения, партиях! Я еще расскажу ниже о двух других спектаклях Ла Скала, на которых я имела счастье побывать в 1980 году, во время Стендалевекого конгресса в Милане.
В первые дни пребывания в Риме я отправилась в Отель ди Милано, где остановился Эренбург. Войдя в гостиницу, я увидела его в холле в обществе двух мужчин. Илья Григорьевич подозвал меня и представил своих собеседников – итальянцев, переводчика русской литературы и журналиста популярного итальянского периодического издания. Я оказалась свидетельницей последнего интервью Эренбурга западному журналисту (Илья Григорьевич скончался в Москве через три месяца, 31 августа 1967 года).
В те дни конца мая итальянские газеты сообщали об участии Эренбурга в Стендалевском конгрессе в Парме и о его приезде в Рим, а вскоре также о речи М. А. Шолохова на 4-м съезде писателей в Москве, цитируя его слова об Эренбурге, в которых звучала явная издевка: «Посмотришь, посмотришь вокруг – нет Ильи Григорьевича, и вроде чего-то тебе не хватает, становится как-то не по себе… Где Эренбург? Оказывается, он накануне съезда отбыл к берегам италийским. Нехорошо как-то получилось у моего друга… И вот уже, глядя на этакую самостоятельность и пренебрежение к нормам общественной жизни Эренбурга, некоторые великовозрастные молодые писатели начинают откалывать такие коленца, за которые впоследствии им самим будет стыдно…»
