Еще в 1963 году из Израиля в Москву приехал мой дядя Гарри повидаться со своей сестрой Соней, которую он не видел полвека. Я тоже съездила туда на встречу с дядей. В то время можно было приехать в СССР только через Интурист. Это учреждение было монополистом в сфере иностранного туризма, и ни для кого не было секретом, что там, в основном, трудились агенты КГБ.
Дядя был обязан остановиться в Москве в дорогостоящей гостинице для иностранцев со скверным обслуживанием, ему навязали гида-переводчика, хотя он говорил по-русски (к счастью, эта девушка не была слишком настырной и получив от иностранного гостя подарок, отправлялась по своим делам). Поездка дяди была организована по обычной программе Интуриста: посещение Третьяковской галереи, где гид так подробно рассказывал о русских художниках 19-го века, что на искусство 20-го века времени почти не оставалось; вечер в Большом Театре, чему мы с тетей Соней были несказанно рады, так как без дяди Гарри не побывали бы на чудесных маленьких балетах «Шопениана», «Паганини» и «Подпоручик Киже», а также в Оружейной Палате Кремля, где мою кузину Рэму особенно восхитила легендарная шапка Мономаха (14-й век), украшенная драгоценными камнями и вошедшая в пословицу: Ох, тяжела ты, шапка Мономаха!
В 1969 году, когда я, наконец, смогла пригласить Густава в Ригу, все оформлялось в ОВИРе. Ему разрешили жить в частной квартире, предоставленной моей приятельницей Тамарой, переезжавшей летом на дачу. Густав приехал на весь свой отпуск, и ему разрешалось также побывать на Рижском Взморье, открытом для иностранных туристов.
Встреча Густава со своим тридцатилетним сыном, с которым он расстался, когда Эдгар был годовалым младенцем, была неописуемо волнующей. Густав уже знал по фотографиям, как его взрослый сын выглядел, и по моим рассказам, каким прекрасным человеком он вырос, и все же действительность превзошла все ожидания. Его обнял высокий, сильный мужчина с приятной, доброй улыбкой, во многом похожий на него, каким он был в молодости. Эдгар тоже был светлым шатеном с высоким лбом, у него была такая же линия рта и осанка. Но его глаза были темными, как у меня. Больше всего Густава потрясло то, что с первой же минуты ему пришлось общаться со своим сыном через переводчика, меня. Из моих писем Густав знал, что его сын не говорил по-немецки, и все же, одно дело – отвлеченно знать, совсем другое – оказаться с ним лицом к лицу и не иметь возможности поговорить по душам! Но волнение скоро улеглось, Густав поближе познакомился с Эдгаром и его семьей (Игорьку тогда уже было пять лет), а также с моими младшими детьми, проводившими этот летний месяц в пионерском лагере на Взморье. Он вскоре подружился и с моими друзьями, Тамарой и ее мужем, свободно владевшими немецким языком.
Густава очень интересовала наша жизнь, и он пристально присматривался ко всему, с чем сталкивался за этот месяц в Риге. Впоследствии он приезжал к нам еще два раза. Ему очень нравилась Рига, особенно Старый город, и Рижское Взморье, но совсем не нравилось, как здесь обслуживали людей. В полупустом ресторане «Майори», куда мы зашли пообедать после долгой прогулки по прекрасному пляжу, никто не соизволил подойти к нашему столику – официанты были заняты какой-то дискуссией. В конце концов мы встали и ушли… Он возмущался поведением продавцов: не понимая, о чем они разговаривали с покупателями, он хорошо улавливал их отношение к ним по повышенному, раздраженному тону и сердитому выражению лица. Его поражали неизменно длинные очереди в магазинах, в то время, когда части продавцов делать было нечего, и они скучали за своими прилавками. Он не мог понять, почему советские люди терпели это издевательство над ними и попусту тратили столько времени и сил. Западный коммунист, он не имел представления о реальной жизни в Советском Союзе, пока к нам не приехал и не пожил с нами. Он сокрушался, когда сталкивался с явлениями, которые были бы немыслимыми на Западе.
Хотя сталинская эпоха прошла, здесь продолжали относиться к людям как к «винтикам», по выражению Сталина, которых можно игнорировать, как угодно заменять («незаменимых людей нет» – излюбленное выражение многих советских руководителей), которыми можно манипулировать. В этой связи вспоминается фарисейская постановка вопроса «о роли народных масс и личности в истории» в советских учебниках и вузах. Превознося роль народных масс, партийные и государственные руководители ими так же манипулировали, как это делали средневековые иезуиты, натравливая народ на «ведьм». Только в Советском Союзе «пригвождали к позорному столбу», «клеймили позором» писателей, поэтов, инакомыслящих…
