Разговор Сталина с глазу на глаз с Иденом ничего не дал. Французский министр иностранных дел Лаваль, который, заключив номинальный союз с Москвой, все еще надеялся склонить Лондон к реальному союзу, с запозданием отправился в Москву, но сделал демонстративную остановку в Варшаве, где сообщил Беку, что новый союз Франции не является ни антигерманским, ни хотя бы просоветским. Начиная с 13 мая 1935 года Лаваль встречался в советской столице с Литвиновым, Молотовым и Сталиным[1668]. Политбюро только что постановило к концу 1936 года увеличить численность Красной армии до 1094 тысяч человек, а еще до окончания лета Сталин согласился с предложением Ворошилова ежегодно снижать призывной возраст на полгода (с тем чтобы к 1939 году он снизился с 21 года до 19)[1669]. Лавалю устроили показ самолетов на военном аэродроме. 15 мая при появлении в Большом театре он был встречен овацией[1670]. Однако всего через неделю с небольшим после подписания договора с Францией Литвинов заявил новому германскому послу Вернеру фон Шуленбургу, что СССР и Германии срочно необходим двусторонний договор о ненападении, который «уменьшит значение франко-советского союза»[1671].
Майский в Лондоне был обо всем осведомлен; как он записывал в своем дневнике, Сталин стал расспрашивать Лаваля о его недавнем визите в Польшу и оборвал его, когда Лаваль начал предсказывать отход от прогерманских настроений в Варшаве: «Вы — друг поляков, попробуйте же их убедить, что они играют гибельную для самих себя игру. Надуют их немцы и подведут. Вовлекут Польшу в какую-либо авантюру, и когда Польша ослабеет, то заберут ее или разделят с какой-либо другой державой»[1672].
У Сталина имелось то, чего никогда не было у царя — контроль над одной из политических партий во французском парламенте, — и он пошел навстречу Лавалю, просившему его унять французских коммунистов, чтобы те не противодействовали принятию французского военного бюджета и нового закона о двухлетней службе в армии. Французские коммунисты сделали поворот кругом[1673]. В свою очередь, Сталин поведал Лавалю, что он счел разумным быть готовым к худшему и хочет добавить в их договор конкретные военные обязательства. Лаваль с неохотой согласился начать переговоры по этому вопросу после того, как советское правительство достигнет согласия с союзной Франции Чехословакией[1674]. В тот же день, 16 мая, чехословацкий министр иностранных дел Бенеш и советский посол Сергей Александровский подписали в Праге договор о взаимной помощи. Текст договора составил Бенеш. Понятно, что он не желал допустить выхолащивания французских обязательств и не собирался допускать того, чтобы СССР в одностороннем порядке мог инициировать вступление договора в силу и втянуть Чехословакию в советско-польский конфликт. Само собой, советское руководство добивалось того, чтобы основное бремя обязательств несла Франция, и не желало быть втянутым в возможный германо-чехословацкий конфликт из-за Австрии. И потому, несмотря на то что в советско-чехословацком договоре было прописано то же обязательство, помогать друг другу в случае нападения третьей стороны, что и во франко-советском пакте, особая оговорка гласила, что СССР будет обязан действовать лишь в том случае, если свои обязательства первыми выполнят французы[1675].
Лаваль снова сделал остановку в Польше, где 12 мая 1935 года от рака печени умер Пилсудский. «Сталин, — доверительно говорил Лаваль одному поляку, — человек умный, холодный, бесстрастный и безжалостный». Другому он сказал: «О! Очень сильный. Он крупная личность, но являет собой тип завоевателя-азиата, наподобие Тамерлана»[1676]. На похоронах Пилсудского в Кракове (18 мая) Лаваль заверил Геринга, который представлял Гитлера, в добрых намерениях Франции. В свою очередь, Геринг снова обхаживал поляков, рассказывая им байки о том, что в Чехословакии вот-вот появятся советские военно-воздушные базы[1677]. Тем временем в Берлине Гитлер произвел сенсацию, посетив мессу в соборе Св. Ядвиги, где в память о покойном польском президенте был установлен символический гроб, обернутый польским флагом. 21 мая фюрер выступил в Рейхстаге с очередной длинной речью, выразив желание заключить договоры о ненападении со всеми соседями Германии, кроме Литвы («Чего еще я могу пожелать для других, нежели спокойствия и мира?»). Он подверг критике франко-советский договор, но весьма сдержанно заявил, что в вопросе перевооружения Германия ожидает равноправного отношения к себе со стороны Англии[1678].
