30 июня Роллан, присутствовавший в качестве гостя на трибуне мавзолея на физкультурном параде с участием 127 тысяч человек, был ошеломлен размахом этого поклонения «императору» — включавшего и самолеты, писавшие на небе имя Сталина, — но вместе с тем и восхищен энергией юных сыновей и дочерей революционной эпохи. В его удивлении отражалось то, что перед прибытием в СССР он читал о советских неудачах. «Экономическое положение, судя по всему, хорошее, — писал он из Москвы во Францию своему другу, литературному критику. — За последний год условия жизни заметно улучшились. Этот грандиозный город, в котором сейчас насчитывается четыре миллиона жителей, — бурный поток жизни, здоровой, теплой, упорядоченной. В этой толпе сильных, подвижных, сытых людей мы с тобой показались бы пришельцами из страны голода»[1706].
На приеме в особняке Горького Роллан ужинал вместе со Сталиным и его ближайшим окружением. На этот раз Сталин предстал перед ним «в шутливом настроении»: он «тоже балагурит, его крестьянский юмор несколько грубоват, беспрестанно осыпая шутками то одного то другого, он смеется от всего сердца». Любезный диктатор, с которым Роллан встречался в «Уголке», обнаружил более грубую сторону своей натуры, но все равно не выходил за рамки самоконтроля. «Сталин ест и пьет основательно, но он умеет вовремя остановиться, — добавлял Роллан. — После разумного числа полных бокалов» — пили за всех без исключения — «Сталин неожиданно останавливается, отказывается от напитков и угощений… Он с наслаждением посасывает короткую деревянную трубку»[1707].
3–4 июля 1935 года польский министр иностранных дел Бек побывал с визитом в Берлине, где его принимал тет-а-тет Гитлер, воздавший должное гению Пилсудского, заявивший, что Польшу никогда не лишат выхода к Балтике, и долго вещавший о советской угрозе[1708]. 5 июля Сталин принял Канделаки, вернувшегося из Берлина с известием о том, что Шахт предложил новый громадный 10-летний заем на 1 млрд марок, решив, что советские поставки в счет долга помогут решить проблему нехватки сырья в Германии без чрезмерного напряжения резервов драгоценной валюты[1709]. В советских верхах началась грызня по вопросу об экономическом плане на следующий год; правительству предстояло принять принципиальное решение об общем объеме инвестиций[1710]. Три года подряд допускался лишь скромный рост капиталовложений, а когда наркоматы пытались бунтовать, непреклонный Молотов — за спиной которого стояли наркомат финансов, госбанк и Сталин, — не отступал, предупреждая об опасности высокой инфляции и перекосов в экономике. 19 июля председатель Госплана Валерий Межлаук, сын латвийского дворянина и немки, предложил в 1936 году сократить капиталовложения на 25 %, до 17,7 миллиарда рублей[1711]. Он объяснял, что такая мера обеспечит профицит бюджета и будет способствовать «повышению реальных заработков и постепенному снижению [розничных] цен».
Участие Сталина в хитросплетениях экономической политики сокращалось по мере того, как он перекладывал это бремя на Молотова и других. Так вышло, что Молотов находился в отпуске, и через два дня после гамбита Межлаука Сталин провел совещание в своем кабинете на Старой площади. К тому моменту предложенная Межлауком сумма капиталовложений уже была увеличена до 19 миллиардов рублей. Сам Межлаук пробыл на совещании всего один час двадцать минут, в том числе пятьдесят минут в присутствии военачальников (Ворошилова, Егорова, Тухачевского)[1712]. В тот же вечер Сталин сообщил Молотову, что он остановился на цифре в 22 миллиарда. «Посмотрим, — писал Сталин. — Есть некоторые вещи, которых нельзя сокращать: НКОбороны: ремонт пути и подвижного состава плюс оплата новых вагонов и паровозов по НКПС [наркомату путей сообщения]; строительство школ — по НКПросу [наркомату просвещения]; переоборудование (техническое) по Легпрому; бумажные и целлюлозные заводы — по Лесу; некоторые, очень нужные, предприятия (уголь, нефть, мартены, станы, вискоза, электростанция, химия) по НКтяжу [наркомату тяжелой промышленности]. Это затрудняет дело»[1713].
