Тем не менее жители СССР оказались не готовы к грозе, разразившейся в момент триумфа, начиная с 1936 года. Даже по сталинским стандартам масштабы бойни превосходили всякое воображение[1987]. До этого больше всего людей в СССР было казнено в 1930 году (20 201 человек), в период раскулачивания. В 1934–1936 годах, когда проводились массовые репрессии из-за убийства Кирова, органы НКВД докладывали об аресте 529 434 человек, включая 290 479 за контрреволюционные преступления, и о расстреле 4402 из их числа. Но уже в 1937–1938 годах органами НКВД было арестовано 1 575 259 человек (в том числе 87 % за политические преступления) и расстреляно 681 692 человека (при этом численность трудоспособного населения страны составляла около 100 миллионов человек). Из-за того что неизвестное число людей, приговоренных к заключению, в реальности было расстреляно, а многие другие умерли во время следствия или пересылки и не были учтены в статистике казней, общая численность тех, кто в 1937–1938 годах погиб непосредственно от рук советской тайной полиции, скорее всего, приближается к 830 тысячам[1988].
Эти цифры никогда не предавались огласке, и по этой причине почти никто не был в состоянии оценить полный масштаб происходящего. Непонятными оставались и причины этих событий. Во многих отраслях промышленности не выполнялись производственные планы, а плохой урожай 1936 года привел к появлению хлебных очередей, однако людей не покидало представление об успехах индустриализации, вышедшей на мировой уровень, и стабилизации колхозной системы. (Даже в частном порядке представители режима не выказывали особой озабоченности экономической ситуацией[1989].) Как и при любом авторитарном режиме, в стране сохранялось значительное народное недовольство, но оно
В науке сложился целый ряд подходов к загадке «Большого террора». Отправной точкой остается работа Роберта Конквеста, который и дал этим событиям такое название (1968, 1990): в ней за десятки лет до того, как были рассекречены архивы, однозначно была показана ключевая роль, сыгранная Сталиным. Впрочем, Конквест всерьез и не пытался дать какое-либо объяснение (он более или менее исходил из предположения, что коммунистический режим и лично Сталин неизбежно пришли бы к массовому террору в стремлении ко все большей власти)[1992]. Александр Гершенкрон в рецензии на «Большой террор» Конквеста цитировал его аргумент о том, что «природа чисток в конечном счете проистекает из личных и политических побуждений Сталина», а затем отмечал, что всем диктаторам свойственно стремление укреплять свою власть и что любая современная диктатура, «не опирающаяся ни на старинную традицию (или тесный союз с какой-либо традиционной силой, такой как церковь), ни на активное содействие подданных, вынуждена непрерывно искать оправдания для своего существования в сфере власти». От диктатуры Сталина тоже следовало ожидать, что она будет насаждать «постоянное состояние стресса, отыскивая врагов внутри страны и за рубежом и (или) ставя перед населением грандиозные задачи, едва ли осуществимые в отсутствие диктатуры», а также «образ харизматического диктатора», «утопическую цель, тщательно отодвигаемую в отдаленное будущее» и «запрет на любые посторонние ценности, подкрепляемый угрозами и репрессивными мерами»[1993].
