Все эти события происходили где-то вдали от основной массы советских граждан, но то же самое можно было сказать почти обо всех партийных и государственных функционерах. Они тоже не знали ничего или почти ничего. Валентин Бережков, работавший в советском посольстве в Берлине, где он контролировал поставки, производившиеся согласно германо-советскому торговому соглашению, был вызван в Москву. Ранее он работал в турбюро в Киеве и был убежден, что все иностранцы, которых ему приходилось принимать, — богачи, в то время как «в Советском Союзе мы строим систему, при которой все будут равны». Однако прибыв в 1940 году в капиталистическую Ригу по пути в Берлин, он был поражен изобилием и доступностью продовольствия. Отец Бережкова был арестован в годы террора, но затем отпущен, и потому Бережков «пришел к убеждению, что, если человек действительно не виновен, с ним не сделают ничего плохого». Тем не менее, будучи вызванным в Москву, он опасался, что там его арестуют. Оказавшись на советской границе, он испытал прилив патриотических чувств, но затем подвергся унизительному обыску, словно был иностранным агентом. В Москве Бережков был повышен в должности, став одним из двух переводчиков Молотова со знанием немецкого языка, и получил приказание готовиться к государственному визиту в Берлин. Таким образом, всего два года назад закончив вуз и получив диплом инженера, Бережков должен был встретиться с Гитлером. «Молодые люди из моего поколения ничего не знали о сталинских зверствах, — вспоминал Бережков. — Мы считали его пусть и строгим, но мудрым, справедливым и заботливым отцом народов»[4728].
Молотов в ответ на длинные письменные поучения Риббентропа и приглашение забросал Шуленбурга обвинениями в том, что Германия нарушает условия пакта 1939 года, и советскими требованиями: немедленный вывод германских сил из Финляндии, создание постоянных советских военных баз в черноморских проливах (Босфоре и Дарданеллах, во время Первой мировой войны обещанных Англией и Францией царской России), договор о безопасности между СССР и Болгарией, также представлявшей собой ключ к контролю над проливами, отказ Японии от концессионных прав на Сахалине, а также признание советской сферы влияния к югу от Батума и Баку, в направлении Персидского залива[4729]. Иными словами, отношения с Гитлером серьезно ухудшились, а сталинские амбиции становились беспредельными.
Сталин следовал тому же сценарию, что и в августе 1939 года: он стремился заключить выгодную сделку. Но до момента прибытия Молотова в Берлин Гитлер не дал никакого ответа на непомерные требования. Разведка НКВД докладывала, что «в Германии полным ходом идет подготовка к улучшению отношений с Россией», призванная показать всему миру, особенно Англии, что ничто не может встать между Берлином и Москвой. Немцы утверждали, что Англия стоит на грани полного поражения. Также, по сведениям разведки НКВД, Германия была готова предложить СССР расчленение Турции на манер Польши и передать Сталину проливы, а также, может быть, часть Ближнего Востока, колониального владения Англии. Вместе с тем поступали предупреждения, что Советскому Союзу грозят серьезные последствия, если он не поддержит нацистский «новый порядок
Поступало много тревожных сигналов: Сталин узнал от контрразведки НКВД, что Германия стремится не допустить, чтобы Дания и Швеция продавали Советскому Союзу машины и оборудование[4732]. Сталин даже возвратил Горского вместе с некоторыми молодыми неопытными оперативниками в Лондон — восстановить советскую агентуру. Горский прибыл в Англию в ноябре 1940 года, и его люди приступили к восстановлению связей с прозябавшей без дела обширной агентурной сетью, включавшей Кима Филби из МИ-6, Энтони Бланта, числившегося офицером британского Генштаба, но в реальности работавшего в британской контрразведке, и ряд сотрудников Министерства иностранных дел. Им было поручено добыть сведения о попытках англичан договориться с Германией.
