Напряжение, в котором пребывал Сталин, не укрылось от его ближайшего окружения. В ходе импровизированного выступления под конец ежегодной праздничной вечеринки в кругу близких лиц, традиционно проводившейся 7 ноября в квартире Ворошилова в Большом Кремлевском дворце, Сталин сетовал на то, что во время крупного пограничного конфликта с Японией в 1939 году он узнал, что «наши самолеты могут находиться в воздухе всего 35 минут, а немецкие и английские могут продержаться в воздухе несколько часов!». Но когда он вызвал к себе авиаконструкторов и призвал их к ответу, ему сказали, что никто не давал им
Несмотря на праздничную обстановку, Сталин говорил раздраженно и агрессивно. В свете недавних публикаций, воспроизводивших мифы о его участии в обороне Царицына (Сталинграда) еще в 1918 году, он вспомнил о своем тогдашнем конфликте с Троцким из-за царских офицеров, которых он противопоставил «людям, верным революции, людям, связанным с массами, в основном — унтер-офицерам из низов». Также он утверждал, что Ленин вставал на его сторону в этих стычках с недавно убитым Троцким. Впрочем, дело не ограничивалось самооправданиями. «Вы не желаете учиться, вам вполне нравится оставаться такими как вы есть, самодовольными, — нападал Сталин на своих подручных. — Вы разбазариваете ленинское наследие». Когда Калинин попытался ему возразить, сталинский тон стал особенно угрожающим: «Люди глупы и не желают учиться и переучиваться. Они выслушают меня и продолжат делать по-прежнему. Но я покажу вам, если когда-нибудь потеряю терпение. Вы все отлично знаете, что я это могу». Наступило молчание. На глазах у Ворошилова выступили слезы, Димитров отмечал: «Никогда прежде не видел и не слышал И. В. [Сталина] таким, как в этот вечер — который запомнится надолго»[4733].
Следующим вечером на большом приеме в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца Сталин, что было нехарактерно для него, отсутствовал, и это породило среди западных дипломатов слухи о возможной борьбе за власть[4734]. Разумеется, дело было совсем не в этом: он работал, скорее всего, на Ближней даче, составляя подробные инструкции Молотову, как ему вести себя на встрече с Гитлером. Пункт 1 начинался такими словами: «
Литвинов жил как бы под домашним арестом на государственной даче под Москвой, откуда он время от времени выбирался в центр города, в Библиотеку им. Ленина, где работал над составлением словаря русских синонимов[4736]. Люди осведомленные рассуждали о том, что Сталин держит его как «страховку» от Гитлера на случай возможной переориентации на Запад[4737]. Однако проницательный, всегда ко всему готовый Берия велел своим самым доверенным подручным, включая киллера Судоплатова, принять меры к тому, чтобы Литвинов в любой момент мог исчезнуть, если будет отдан такой приказ[4738]. В том, что касается Запада, Сталин, казалось, был неспособен забывать и прощать. Еще в ноябре 1939 года он говорил, что «в Германии мелкобуржуазные националисты способны на резкий поворот — они люди гибкие — и не привязаны к капиталистическим традициям, в отличие от буржуазных вождей вроде Чемберлена и иже с ним»[4739]. К 1940 году Гитлер поднялся к вершинам могущества, а Чемберлен и иже с ним сошли со сцены. (Накануне визита Молотова в Берлин Чемберлен умер от рака кишечника.) Новый, нетривиальный жест последовал со стороны Черчилля, который как будто бы лил воду на мельницу Сталина, однако Сталин использовал беседу со Стаффордом Криппсом, чтобы подольститься к Гитлеру. Но вскоре после того, как Гитлер начал размещать войска в Румынии и делать поползновения к размещению войск в Турции, создавая новую угрозу для британских позиций на Ближнем Востоке, Министерство иностранных дел разрешило Криппсу обратиться к Москве с новыми формальными предложениями о заключении советско-британского пакта[4740].
