Энергичный Жуков составлял крепкую пару с тяжеловесом Тимошенко, еще одним ветераном Гражданской войны и Первой конной армии, в присутствии которого он мог позволить себе известную откровенность при условии, что разговор будет происходить вдали от ушей их охраны, водителей, поваров и прислуги, которые по приказу Берии вели за ними пристальную слежку. «Идея предупредить нападение Германии, — говорил Жуков собеседнику, — появилась у нас с Тимошенко в связи с речью Сталина 5 мая 1941 года… в которой он говорил о возможности действовать наступательным образом»[5097]. Также Жуков вспоминал, что они с Тимошенко не поставили на плане превентивного удара своих подписей в оставленном для этого месте, решив предварительно обсудить его со Сталиным. Во время их часового разговора со Сталиным, состоявшегося 19 мая, Сталин, как рассказывал Жуков, нервно постукивал трубкой по затянутому сукном столу. «Но он прямо-таки закипел, услышав о предупредительном ударе по немецким войскам, — вспоминал Жуков, добавляя, что Сталин рявкнул: — Вы что, с ума сошли, немцев хотите спровоцировать?»[5098] По мнению Молотова, присутствовавшего при этом, Сталин, вероятно, опасался, что советский удар спровоцирует вступление Англии и даже США в войну против СССР на стороне Германии; как минимум в свете миссии Гесса деспот предполагал, что советское нападение на Германию заставит Лондон примириться с Берлином, развязав тому руки на востоке[5099].
В ходе этого разговора Сталин назвал свою речь, произнесенную 5 мая (еще до перелета Гесса), попыткой «подбодрить присутствующих, чтобы они думали о победе, а не о непобедимости немецкой армии, о чем трубят газеты всего мира, — вспоминал Жуков. — Так вот была похоронена наша идея о предупредительном ударе»[5100]. На самом деле в плане не указывалась точная дата начала войны, и он не содержал призыва к
Чтобы обеспечить готовность к нападению, сколько-нибудь близкую к той, которая предполагалась в плане превентивного удара, Красной армии требовалось много месяцев самой интенсивной подготовки, причем начинать ее следовало немедленно[5104]. Так или иначе, Сталин не дал согласия ни на всеобщую мобилизацию, ни на сосредоточение сил, необходимые для превентивного удара. Не проводилось и воздушной разведки немецких позиций, служивших целью удара[5105]. Деспот не желал отказываться от идеи передовой обороны и контрнаступления, однако он полагал, что всеобщая мобилизация сделает войну неизбежной, не оставив ему возможности урегулировать конфликт дипломатическими методами и путем проволочек. Если Гитлер не был настолько безумен, чтобы по своей воле начать войну на два фронта — о чем часто говорил Сталин, — то фюреру перед нападением на СССР пришлось бы договариваться о сепаратном мире с Англией. Именно поэтому Сталин отчаянно стремился узнать подробности «мирных предложений» Гесса. В конце концов, деспот мог предложить Германии собственные условия, а Гитлер как человек умный пожелал бы выяснить, что он может получить от каждой из сторон, прежде чем делать выбор. Но даже если бы нацисты сделали ошибку, добровольно открыв второй фронт, Сталин полагал, что немецкому нападению предшествовали бы требования новых обширных уступок, переговоры о которых по воле Сталина могли бы сильно затянуться.
