Рихард Зорге (Рамзай) в соответствии с давно полученным от советских властей разрешением передавал информацию, добытую им в японских правительственных кругах, и немцам[5119]. Он произвел на немецкого посла такое впечатление своей осведомленностью в японских делах (источником которой был его тайный контакт в правительстве, Одзаки), что Отт выдал ему шифры, использовавшиеся в переписке с Берлином, и это позволило Зорге узнать все, что было известно посольству о планах Гитлера[5120]. Однако посольство получало известия из Берлина с запозданием (дипломатическую почту перестали пересылать по Транссибу, через советскую территорию) и, что более важно, туда не поступали сведения о «Барбароссе» из первых рук. Наоборот, Риббентроп и его министерство иностранных дел преднамеренно дезинформировали Отта. Что касается депеш Зорге, то они контрабандой переправлялись через границу, будучи переснятыми на микропленку, или передавались в СССР по намного более быстрому каналу — по радио в Хабаровск, при помощи опытного радиста-коротковолновика Макса Клаузена, осевшего в Японии немецкого коммуниста, собственноручно построившего передатчик. Клаузен сам шифровал сообщения, используя одноразовые шифры (для их расшифровки использовался секретный случайный ключ), — фактически их было невозможно взломать, но работа с ними отнимала много времени. К тому же Клаузен, по-видимому, передавал лишь около половины донесений, и Зорге не знал об этом. Наконец, Клаузен еще и содержал светокопировальную мастерскую, которая приносила ему доход, и вдобавок у него начались проблемы с сердцем, он усомнился в марксизме-ленинизме и возмущался высокомерием Зорге и его невежеством[5121].
В отличие от донесений Зорге о Японии, основывавшихся на непосредственном знакомстве с решениями правительства, источником его донесений о Германии служили главным образом слухи и домыслы[5122]. В начале мая 1941 года Клаузен отправил радиограмму (бессмысленный набор цифр), содержавшую три донесения Зорге. Как сообщал Зорге, «Отт заявил мне, что Гитлер исполнен решимости разгромить СССР и получить европейскую часть Советского Союза в свои руки в качестве зерновой и сырьевой базы для контроля со стороны Германии над всей Европой». Также Зорге писал, ссылаясь на мнение Отта и морского атташе, что «после окончания сева война против СССР может начаться в любой момент так, что Германии останется только собрать урожай». И далее: «Возможность возникновения войны в любой момент весьма велика потому, что Гитлер и его генералы уверены, что война с СССР нисколько не помешает ведению войны против Англии. Немецкие генералы оценивают боеспособность Красной армии настолько низко, что они полагают, что Красная армия будет разгромлена в течение нескольких недель. Они полагают, что система обороны на германо-советской границе чрезвычайно слаба». Эти сведения в основном исходили от полковника Оскара Риттера фон Нидермайера из верховного главнокомандования, отправленного в Токио уведомить Отта и имевшего долгий разговор с Зорге. Наконец, Зорге писал, что «решение о начале войны против СССР будет принято только Гитлером либо уже в мае, либо после войны с Англией»[5123].
21 мая Клаузен передал еще одно сообщение Зорге, составленное двумя днями ранее; в нем говорилось, что «новые германские представители, прибывшие сюда из Берлина, заявляют, что война между Германией и СССР может начаться в конце мая, так как они получили приказ вернуться в Берлин к этому времени» и что «Германия имеет против СССР 9 армейских корпусов, состоящих из 150 дивизий». Это намного превышало московские оценки и означало вторжение. Но эти же представители заявляли, что «в этом году опасность может и миновать». Также в донесении Зорге указывалось, что «стратегическая схема нападения на Советский Союз будет взята из опыта войны против Польши»[5124].
Сталин по-прежнему считал Зорге двойным агентом, работающим на Германию[5125]. Голиков передавал его сообщения деспоту (который обнаруживал знакомство с ними), но утаивал их от своих непосредственных начальников, Тимошенко и Жукова[5126]. Голиков и Жуков испытывали друг к другу серьезную неприязнь, зародившуюся в годы террора, когда Голикова отправили уничтожить Жукова[5127]. Однако ключевым фактором был скептицизм Сталина.
