«По оценкам фюрера, операция займет четыре месяца. Думаю, что мы справимся быстрее, — записывал в своем дневнике Геббельс (16 июня) после очередной аудиенции у Гитлера. — Большевизм развалится как карточный домик. Нас ожидают победы, еще невиданные в истории человечества. Нужно действовать. Москва намерена держаться в стороне от войны, пока Европа не истечет кровью, лишившись сил. Тогда Сталин вступит в игру, навяжет Европе большевизм и установит здесь свою власть. Мы должны расстроить его расчеты одним ударом… Союз с большевиками всегда был пятном на нашей чести. Теперь оно будет смыто… Опровержение ТАСС, по мнению фюрера, немногим более чем порождение сталинских страхов. Сталин содрогается в преддверии грядущего»[5172].
Голиков, начальник советской военной разведки, в апреле, мае и июне докладывал об ускоренном сосредоточении германских сил, численность которых, по оценкам, выросла от 70 до более чем 110 дивизий[5173]. Японская разведка отказывалась верить, что Гитлер будет настолько безрассуден, что отважится на завоевание Советского Союза, — сами японцы отказались от такой попытки, после того как были разбиты на Халхин-Голе Красной армией, превосходившей их вооружением и тактикой[5174]. Британские власти имели в своем распоряжении единственную в своем роде, безупречную разведку, но и до них крайне медленно доходило, что Гитлер затеял не кампанию устрашения и шантажа, а полноценное вторжение[5175]. Еще 31 мая 1941 года сотрудники Британской шифровальной школы, еще раз изучив данные, полученные путем перехвата немецких сообщений, в конце концов пришли к выводу, что переброска войск по железным дорогам в восточном направлении — не просто блеф. Однако ни военное министерство, ни Министерство иностранных дел не исключали, что в последний момент будет заключена односторонняя германо-советская сделка (по их мнению, то, что в Москве явно не ведутся никакие советско-германские переговоры, должно было означать, что такие переговоры ведутся в Берлине, благодаря чему Сталин может скрыть их от собственных подчиненных). 7 июня была перехвачена депеша с изложением боевых порядков люфтваффе на советском фронте: это означало, что война неизбежна, и эксперты расценили, что роль главных плацдармов сыграют Польша и Восточная Пруссия[5176]. «Все имеющиеся у меня источники, включая ряд наиболее надежных, указывают на то, что неминуемо грандиозное германское нападение на Россию», — писал Черчилль Рузвельту (14.06)[5177]. Копия этого письма попала в НКГБ[5178].
Однако британские должностные лица никак не могли отказаться от идеи об ультиматуме, который позволит Гитлеру победить, не начиная войны, хотя высказывались сомнения в том, что Сталин пойдет на требуемые от него уступки, в чем бы они ни заключались[5179]. Англичане могли позволить себе ошибаться; Сталин — нет. 15 июня — когда, по сведениям Шелиа (Арийца) из Берлина, Зорге (Рамзая) из Токио и других источников, должна была начаться война — прошло без происшествий. В тот день Риббентроп наказал своим послам в столицах союзных Германии стран — в Риме, Будапеште, Токио — уведомить соответствующие правительства, что Германия намеревается «самое позднее в начале июля внести полную ясность в германо-русские отношения и при этом предъявить определенные требования». Эта директива сразу же была доведена до сведения Сталина[5180]. В депеше, составленной в тот же день (и переданной два дня спустя), Зорге сообщал: «Германский курьер… сказал военному атташе, что он убежден, что война против СССР задерживается, вероятно, до конца июня. Военный атташе не знает — будет война или нет»[5181].
16 июня Тупиков (Арнольд) из военной разведки передал из Берлина новое сообщение от лучшего советского шпиона, Арийца, по словам которого в германском верховном командовании речь шла уже о «22–25 июня»[5182]. Тогда же, 16 июня, берлинский резидент НКГБ Амаяк Кобулов (Захар) передал полученные от Старшины сведения о том, что «все военные мероприятия для нападения на СССР полностью подготовлены и удар можно ожидать в любое время». Старшина ничего не сообщал об ультиматуме (пятью днями ранее он все еще писал в своем донесении о его возможности).
