18 июня генерал Кестринг, зная, с каким нетерпением Гитлер ожидает известий о всеобщей мобилизации в СССР (которая могла бы послужить для него удобным предлогом), тем не менее снова сообщал в Берлин правду: в Советском Союзе сохраняется спокойствие[5190]. Сталин видел мир в самых мрачных красках: в его представлении в нем властвовали невидимые зловещие силы, повсюду скрывались враги и никому нельзя было доверять. Но сейчас, перед лицом самого мощного вызова, брошенного ему за всю его жизнь, его патологическая подозрительность сработала против него. За событиями первых месяцев 1941 года он усматривал две игры: попытки англичан втянуть его в войну с Гитлером и попытки немцев запугать и шантажировать его. Но в реальности ни той, ни другой игры не велось. По иронии судьбы активное проникновение в германские секреты силами убежденных агентов-антифашистов благодаря умелой германской кампании дезинформации и недоверчивости Сталина оказалось очередным оружием в руках нацистов. Разумеется, деспот был далеко не одинок в своих заблуждениях. Но в этом и заключалась величайшая ирония: даже если бы он был способен различить сигнал посреди шума, это все равно бы ему не сильно помогло. Сталин позволил немцам собственноручно убедиться в том, что его усилиями была создана армия колоссальных размеров, оснащенная новейшим вооружением. Однако нацеленность Красной армии на передовую оборону — ключевой момент советской военной доктрины, которую полностью разделяли и Сталин, и верховное командование, — означала, что заранее предполагалось глубокое проникновение германских сил на советскую территорию. Эта сильнейшая уязвимость сохранялась даже в случае превентивного советского удара[5191]. Впрочем, при всем при том на третьей неделе июня у Сталина сохранялась еще одна возможность — и это вызывало тревогу у Гитлера.
Ясно лишь одно: нас ожидает либо битва колоссальных масштабов между Третьим рейхом и Советской империей, либо случай самого грандиозного шантажа во всемирной истории.
Неожиданно обратившись ко мне на «ты», он сказал: «Никогда не теряй связи с русским императором, конфликт с ним нам не нужен».
Сталин своими обычными небольшими шагами ходил взад-вперед по кремлевскому кабинету, сжимая в здоровой руке трубку. Была суббота 21 июня 1941 года. Предыдущей ночью он после полуночи поужинал на своей Ближней даче в кунцевском лесу и вернулся в Кремль уже после полудня[5194]. Из его кабинета в бельэтаже построенного при Екатерине Великой Сенатского дворца можно было увидеть весь мир, по крайней мере сталинский мир. На протяжении долгих лет многие партийные боссы, директора предприятий, военачальники и сотрудники советской тайной полиции, ученые и артисты, удостоенные там аудиенции, предполагали, что Сталин ходит по кабинету, чтобы сдержать свои бурные эмоции или, наоборот, заставить понервничать тех, кто находился рядом с ним. Всегда только он один был на ногах, шагая взад и вперед, подходя сбоку к тем, кто говорил или только что замолчал, и глядя им в глаза или в спину. Только самые близкие к Сталину люди знали, что он почти постоянно испытывает боль в суставах ног, возможно, генетически обусловленную и ослабевавшую, когда он ходил[5195]. Он прогуливался и по Кремлю, между Сенатом и Арсеналом, обычно в одиночку, трогая листья на деревьях и распугивая ворон. (А за ним шла охрана и убивала птиц[5196].) Почти непрерывное движение, в котором находился Сталин, было похоже на вихрь носившихся в его голове мыслей. Он уже целый год, особенно после ошеломляющей победы немцев над Францией в июне 1940 года, жил в состоянии невыносимого напряжения[5197].
