В том, что касается подробностей грядущего нападения, сообщалось, что немецкие самолеты первым делом разбомбят московские заводы, выпускающие детали для самолетов, — однако, как было известно Сталину, эти заводы находились вне пределов досягаемости германской авиации. Также в донесении указывалось, что в министерстве авиации «заявление ТАСС в Москве воспринято весьма иронически. Заявляют, что это их не интересует и вообще мало имеет значения». Помимо этого, «в Министерстве хозяйства говорят, что на собрании хозяйственников, предназначенных для „оккупированной“ территории СССР… выступил также [Альфред] Розенберг, заявивший, что понятие „Советский Союз“ должно быть стерто с географической карты»[5183]. Фитин переслал эту сводку Меркулову. «В ночь с 16 на 17 июня мне в кабинет позвонил нарком, — вспоминал Фитин, — и сказал, что к часу ночи я вызван к И. В. Сталину».
У себя в «Уголке» Сталин не пригласил никого из собравшихся садиться. Фитин увидел у него на столе стопку донесений разведки, причем наверху лежало его собственное последнее донесение. Пока он докладывал, деспот ходил взад-вперед по кабинету. Затем, раздраженно сетуя на дезинформацию в донесениях о неминуемой войне, Сталин приказал им всем возвращаться к себе и еще раз проверить все сообщения от Корсиканца и Старшины[5184]. «Несмотря на нашу осведомленность и твердое намерение отстаивать свою точку зрения на материалы, полученные Управлением, мы еще пребывали в состоянии определенной возбужденности, — впоследствии вспоминал Фитин. — Это был вождь партии и страны с непререкаемым авторитетом. А ведь могло случиться и так, что Сталину что-то не понравится или в чем-то он усмотрит промах с нашей стороны, и тогда любой из нас может оказаться в весьма незавидном положении»[5185]. Сталин в самом деле был крайне рассержен. «Т-щу Меркулову, — написал он зеленым карандашом на сопроводительной записке наркома, приложенной к донесению Фитина, — можете послать ваш „источник“ из штаба герм. авиации к еб-ной матери. Это не источник, а дезинформатор»[5186].
Когда Криппс уезжал из Москвы в Лондон, нацистские функционеры опасались худшего: что в ходе этой поездки будут уточнены последние детали британо-советского соглашения[5187]. Беспокойство Германии свидетельствовало о большом потенциале такого варианта, который так и не прельстил Сталина. В свою очередь, Криппс на заседании британского правительства 16 июня все еще ожидал, что Германия предъявит СССР ультиматум, хотя это никогда не входило в намерения Гитлера[5188]. Впрочем, ознакомившись с перехваченными немецкими донесениями, Криппс изменил свою точку зрения. Он встретился с советским послом, и после их разговора Майский записывал в дневнике (18.06): «Гитлер не может броситься в последний решительный бой против Англии до тех пор, пока не ликвидирована потенциальная угроза для Германии с востока. Красная армия — серьезная сила, и в 1942 году, когда все дефекты, обнаруженные финской кампанией, будут изжиты, для германской атаки на СССР будет уже поздно… Криппс убежден, что он [Гитлер] ударит. Больше того, Криппс располагает абсолютно достоверной информацией, что именно таковы планы Гитлера… Члены брит[анского]пра[вительства], с которыми Криппс беседовал, считают, что прежде, чем атаковать СССР, Гитлер поставит нам определенный ультиматум. Криппс с этим не согласен. Гитлер просто нападет на нас без всякого предупреждения, потому что он заинтересован не в том или ином количестве продовольствия, сырья и т. п., которое он хотел бы получить от СССР, а в разгроме самой страны, в уничтожении Красной армии»[5189].
