Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941 полностью

Поскребышев выложил на стол Сталину очередную разведсводку, доставленную фельдъегерем. Почти все эти сводки были не похищенными документами, а пересказом слухов. Посол Майский, хотя его и ознакомили с британскими данными о сосредоточении германских сил (он не знал этого, но почти все они были добыты путем перехвата и расшифровки немецких сообщений), писал в Москву (21.06), что он говорил Криппсу: «Как и прежде, я считаю нападение Германии на СССР маловероятным»[5210]. Однако посол Деканозов, тоже знакомый с кремлевской точкой зрения и последствиями, ожидавшими тех, кто ей противоречил, под впечатлением сообщений, полученных от лучших советских шпионов, в конце концов написал из Берлина, что германские действия указывают на неминуемое вторжение[5211]. Сталин, судя по всему, решил, что его берлинскому послу скармливают дезинформацию британские агенты, и заявил, что Деканозов «не такой уж умный человек, чтобы разобраться в этом»[5212].

Макс Клаузен передал из Токио (21.06) еще одну радиограмму от Зорге, на этот раз составленную днем ранее: «Германский посол в Токио Отт сказал мне, что война между Германией и СССР неизбежна»[5213]. Сроки нападения в депеше не указывались. В глазах Сталина вопрос состоял не в том, неизбежна ли война с нацистским режимом, а в том, неизбежна ли она в этом году[5214]. На его столе накапливались десятки и десятки предупреждений о вторжении, но почти все его предполагаемые сроки, включая не менее 14 точно указанных, уже миновали. Они находились в диапазоне от самых ранних, таких как «март 1941 г». (из сообщения от 29.12.1940), «20 мая», «апрель или май», «6 апреля», «20 апреля», «между 15 мая и 15 июня», до более поздних: «либо в мае, либо после победы над Англией», «не сегодня и не завтра», «18 мая», «25 мая», «в конце мая», «летом 1941 г. до уборочной кампании», «в начале июня», «не позже 15 июня», «около 15 июня», «15 июня» и «15–20 июня». Единственными оставшимися вариантами были «22–25 июня» (донесение от 16 июня) и «21 или 22 июня»[5215]. Окно вторжения вскоре должно было закрыться; Сталин практически получил свободу еще на целый год.

Да что там секретные сообщения разведки — предупреждениями были испещрены первые полосы газет всего мира. Однако в свете того, как Сталин сам использовал газеты, он видел в крикливых заголовках провокации. Он полагал, что Англия (и США) не хотят ничего иного, как войны между СССР и нацистской Германией — и это было правдой, — но по этой причине он отмахивался от всех предупреждений о немецком нападении. Он знал, что в Германии ощущается сильная нехватка многих товаров — и это тоже было правдой, — и потому считал, что ей нужно от него еще больше поставок, в силу чего германское вторжение будет обречено на провал, поскольку эти поставки окажутся под ударом. Он знал, что Германия проиграла Первую мировую войну, потому что сражалась на два фронта — что опять же было правдой, — и делал отсюда вывод, что немцы осознают самоубийственность нападения на СССР до разгрома Англии на западе[5216]. Эти логические рассуждения стали для Сталина ловушкой, позволив немцам распространять по всей видимости всеохватывающее объяснение того, чего они не могли скрыть: сосредоточения колоссальных сил. Утверждалось, что цель Гитлера — не война, а вымогательство у СССР новых уступок[5217]. Обвиняя своих разведчиков в том, что они подсовывают ему дезинформацию, Сталин бил прямо в точку[5218]. Однако он не имел представления, как ему отличить дезинформацию от точных разведданных. Он объявлял дезинформацией все, во что не желал верить.

Блестящая нацистская кампания дезинформации породила горы донесений советской разведки с утверждениями о том, что грядет война и что в итоге все сведется к шантажу, и если последнее было правдой, то первое не должно было ею быть. Ложь об ультиматуме стала в глазах Сталина абсолютной истиной; с учетом его неуверенности в способности Красной армии выстоять против вермахта ему отчаянно требовалось, чтобы это было истиной.