Затем позвонил Жуков, сообщая, что границу перешел еще один немецкий солдат, предупредивший, что через несколько часов начнется нападение[5249]. Именно таких провокаций и боялся Сталин. Он вызвал Жукова в Кремль вместе с только что ушедшим Тимошенко. Оба они явились в кабинет к Сталину в 8.50 вместе со старым дружком Сталина маршалом Буденным, заместителем наркома обороны[5250]. В то время как двое подручных в пенсне — Молотов и Берия — вторили Сталину, не желавшему признавать, что Гитлер замыслил нападение, оба командира из крестьян понимали, что Германия приготовилась к броску[5251]. И все же, когда Сталин утверждал обратное, они думали, что он располагает какой-то информацией и пониманием ситуации, которых нет у них. Так или иначе, они знали, во что им обойдется утрата его доверия. «У всех на памяти были еще недавно минувшие годы, — вспоминал Жуков, — и заявить вслух, что Сталин не прав, что он ошибается, попросту говоря, могло тогда означать, что, еще не выйдя из здания, ты уже поедешь пить кофе к Берии»[5252].
Тем не менее оба они, ссылаясь на показания перебежчика, требовали объявления всеобщей мобилизации, что в глазах Сталина было равносильно войне. «А не подбросили ли немецкие генералы этого перебежчика, чтобы спровоцировать конфликт?» — спросил Сталин. «Нет, — ответил Тимошенко. — Считаем, что перебежчик говорит правду». Сталин спросил: «Что будем делать?» Тимошенко долго молчал. Наконец, нарком обороны предложил: «Надо немедленно дать директиву войскам о приведении всех войск приграничных округов в полную боевую готовность». Проект директивы Тимошенко и Жуков принесли с собой[5253].
Где же ультиматум? Сталин не оставлял попыток достучаться до Гитлера и после того, как провалилась затея с бюллетенем ТАСС. «Молотов просил разрешения приехать в Берлин, но получил отказ, — записывал в своем дневнике Геббельс (18.06). — Наивная просьба»[5254]. В тот же день в германское Министерство иностранных дел без приглашения явился Деканозов, ничего не говоривший о визите Молотова, но все равно вызвавший ужас своим посещением[5255]. «Наша главная политическая забота — как бы не позволить Сталину сделать какой-нибудь щедрый жест, который в последний момент смешает нам все карты», — записывал в дневнике статс-секретарь Вайцзеккер, заместитель Риббентропа, но далее он отмечал, что бездарный советский посол «всего лишь говорил о нескольких малосущественных текущих вопросах». Вайцзеккер ловко подсунул ему карту Ближнего Востока, словно внимание Германии было приковано к британским позициям. «Посол покинул меня, а о германо-советских отношениях так ни слова и не было сказано»[5256]. Утром 21 июня Молотов прислал Деканозову телеграмму, в которой наказывал ему передать лично Риббентропу прилагавшийся дипломатический протест против нарушений советской границы немцами и использовать его как предлог для прояснения обстановки[5257]. «В тот день несколько раз звонил Молотов, требуя выполнения его указаний», — вспоминал дежурный сотрудник посольства. Однако Риббентроп специально уехал из Берлина, прислав инструкцию уведомить Деканозова, что с ним свяжутся, как только нацистский министр иностранных дел вернется, когда бы это ни произошло. Советский дежурный, оставшийся в посольстве после того, как около 7 часов вечера разошлись остальные сотрудники, звонил в германское Министерство иностранных дел каждые полчаса.
Вместо того чтобы дожидаться ультиматума от Гитлера, Сталин мог бы заранее огласить свой ответ на него. Это был единственный ход, который у него оставался, и в потенциале ход очень сильный. Гитлер боялся, что хитрый советский деспот каким-то образом перехватит инициативу и в одностороннем порядке публично объявит о драматических и очень значительных уступках. Вероятно, Сталин говорил с Молотовым о возможных советских уступках, но, если такие разговоры и были, их записи не сохранились. Судя по всему, он ожидал, что Германия потребует Украину, кавказские нефтяные месторождения и беспрепятственный проход сил вермахта по советской территории с целью удара по англичанам на Ближнем Востоке и в Индии. В июне в Москве состоялась премьера пьесы «В степях Украины» — фарса на тему коллективизации, сочиненного лауреатом Сталинской премии Александром Корнейчуком, — как бы в знак того, что эти степи никогда не будут отданы[5258]. Сталин распространял в Праге и других местах на территории Большого рейха свою собственную дезинформацию, доходившую до Берлина, о мнимом расколе в советских правящих кругах — сам Сталин якобы был за уступки, генералитет против — и о том, что, даже если Германия не нападет, но потребует Украину, Сталин будет свергнут в ходе путча, организованного «русским патриотическим империалистическим движением», готовым воевать, и Германия будет втянута в войну на два фронта[5259].
