При этом сталинская кампания дезинформации тоже шла на поводу у германской дезинформации. В отличие от германской она не основывалась на реальном проникновении в образ мыслей противника.
Сталин мог бы публично объявить о своей готовности вступить в войну на стороне Германии против Англии с целью отомстить великой державе, которую он больше всего поносил, и, что самое главное, лишить тем самым Гитлера его аргумента, что Англия не сдается, ожидая, что Советский Союз рано или поздно придет ей на помощь. Также вместо этого или вместе с этим Сталин мог бы начать демонстративный отвод советских войск от границы и тем самым разрушить главное публичное оправдание войны, звучавшее из уст нацистского вождя: на «наращивание советских сил» следует ответить «превентивным ударом»[5260].
Вместо того чтобы пойти на хитрость, Сталин обманул сам себя. Он цеплялся за убеждение, что Германия не нападет, пока не побеждена Англия, хотя у той не было армии на континенте и она не обороняла свою территорию и не имела возможности осуществить оттуда вторжение[5261]. Он полагал, что, когда Гитлер наконец предъявит ультиматум, он сможет тянуть время путем переговоров: может быть, и уступит, если требования окажутся терпимыми, и тем самым избежит войны или же, что более вероятно, затянет переговоры до момента, когда время для вторжения будет упущено, и таким образом получит еще один критически важный год. Кроме того, Сталин думал, что, даже если у него ничего не выйдет и война все равно начнется, немцам понадобится по крайней мере еще две недели, чтобы полностью мобилизовать свои главные силы вторжения, а это даст и ему время на мобилизацию. Когда же его шпионы в Берлине и других местах сообщали, что вермахт «закончил все военные приготовления», до него не доходило, что в первый же день войны на Советский Союз обрушится вся мощь германской военной машины.
Из советского посольства в Берлине сообщали, что Риббентроп еще «не вернулся в город». Тем временем в «Уголке» у Сталина продолжался довольно напряженный разговор с участием Тимошенко и Жукова, но Молотов их покинул. Сталин велел ему вызвать Шуленбурга в Сенатский дворец к 9.30 вечера[5262]. Немецкий посол, под присмотром которого во дворе посольства в соседнем Леонтьевском переулке сжигались секретные документы, тут же явился. Граф был глубоко разочарован тем, что пакт между Гитлером и Сталиным, в заключении которого он сыграл важную роль, обернулся не инструментом сделки в стиле Мюнхена по разделу польских территорий с целью избежать войны, а Второй мировой войной[5263]. Сейчас же он боялся советско-германского конфликта, о котором повсюду шептались, и отправился в Берлин, чтобы лично встретиться с Гитлером, но вернулся оттуда с пустыми руками. В отчаянии он даже послал в Берлин советника своего посольства Гебхардта фон Вальтера, чтобы тот в последний раз попытался разузнать планы предполагаемой войны и получил соответствующие инструкции, но и из этой попытки ничего не вышло[5264]. Молотов хотел знать, почему Германия эвакуирует персонал посольства, тем самым раздувая слухи о войне. И почему Германия не дала ответа на бюллетень ТАСС?
Молотов вручил графу адресованный Риббентропу протест с подробным изложением систематического нарушения немцами советского воздушного пространства и слезно сказал ему, что «Советское правительство не в состоянии понять причин недовольства Германии в отношении СССР, если такое недовольство существует». Он заявил, что у «германского правительства нет причин быть недовольным Россией». Шуленбург ответил, что «все эти вопросы имеют основание», но сказал, что «он на них не в состоянии ответить, так как Берлин его совершенно не информирует». Молотов встречался с Гитлером лицом к лицу в грандиозной нацистской рейхсканцелярии, и переводчик Гитлера после той встречи отмечал: «Еще ни один посетитель не говорил так [с Гитлером] в моем присутствии»[5265]. Но сейчас нарком иностранных дел мог лишь несколько раз выразить «сожаление, что [посол Гитлера] не может ответить на поставленные вопросы»[5266].
От себя Молотов вернулся в «Уголок» к Сталину, спустившись на один этаж; этот путь занимал две-три минуты[5267]. Там все еще находились Ворошилов, Тимошенко, Жуков и Буденный; к ним присоединился Мехлис. Около 10 часов вечера удушливую жару внезапно разогнал порыв ветра, трепавший занавески на открытых окнах и поднимавший клубы летней пыли на улицах. Затем прогремел гром. На Москву обрушились потоки дождя[5268].
