Примерно за 12 часов до этого, ровно в 13.00, германское верховное командование отправило в войска сигнал к войне: «Дортмунд». В тот день после полудня Гитлер принял адмирала Редера, генералов Кейтеля и Йодля и Альберта Шпеера, а затем сочинил письма с объяснением действий Германии для Муссолини в Италии, Рюти в Финляндии и Хорти в Венгрии (несколькими днями ранее он уже писал в Румынию Антонеску, которому во время вторжения предстояло отвечать за критически важный южный фланг немцев)[5278]. Николаус фон Белов, адъютант Гитлера, отмечал, что тот становился «все более нервным и беспокойным. Фюрер много говорил и ходил взад-вперед; казалось, он с нетерпением ожидает чего-то». В своей резиденции в старой рейхсканцелярии Гитлер не спал уже вторую ночь подряд. Он пообедал в столовой, затем слушал «Прелюды» — симфоническую поэму Ференца Листа, а потом по телефону вызвал к себе Геббельса, который только что в очередной раз посмотрел «Унесенных ветром». Они долго расхаживали по гостиной Гитлера, обговаривая, в какой момент Гитлеру завтра лучше выступить с объявлением о войне и что ему сказать, рассуждая о «спасении Европы» и о том, что дальнейшее ожидание смерти подобно. Геббельс ушел от фюрера в 2.30 ночи, вернувшись в Министерство пропаганды, служащим которого было велено дожидаться его. «Все были абсолютно поражены, — писал он, — хотя большинство отчасти догадывалось о происходящем, а некоторые — и целиком»[5279].
Передача зашифрованной радиограммы Тимошенко в военные округа с директивой № 1 о приведении войск в боевую готовность и одновременной необходимости избегать провокаций началась в ранние часы 22 июня. Большинство адресатов, занимавших прифронтовые позиции, так ее и не получили. Так, в неведении остался один из подчиненных Павлова, генерал-майор А. А. Коробков, командующий 4-й армией, в тот вечер смотревший оперетту Иоганна Штрауса «Цыганский барон» в Кобрине, где находилась его полевая ставка: линии связи и электроснабжения были перерезаны. Передовые части вермахта, зачастую одетые в красноармейскую форму, уже перешли границу и производили диверсии на советских коммуникационных линиях[5280]. «Начиная войну, ты все равно что открываешь дверь в темную комнату, — сказал Гитлер одной из своих личных секретарей. — Никогда не знаешь, что скрывается в темноте»[5281].
Сталинский режим воспроизвел давний шаблон русской истории — Россия считала себя провиденциальной державой, которой суждена в этом мире особая миссия, но при этом существенно отставала от других великих держав на Западе, и это обстоятельство снова и снова вынуждало российских правителей проводить силами государства форсированную модернизацию в попытке преодолеть этот дисбаланс или по крайней мере контролировать его. Эта срочная потребность в сильном государстве уже в который раз привела к установлению режима личной власти. При сталинском правлении и апокалиптическое кровопролитие, и способности государства по мобилизации ресурсов и привлечению населения к решению своих задач резко возросли, что являлось последствием эпохи массового насилия, которая ворвалась в мир вместе с Первой мировой войной, хотя впервые дала о себе знать чуть раньше, а также заманчивых обещаний марксизма-ленинизма и особенностей личности самого Сталина. Источником его деспотической власти служили не только подконтрольные ему мощные рычаги выстроенной им диктатуры ленинизма, но и идеология, которую он сам диктовал. Его режим оказался способен задавать рамки общественной мысли и личной идентичности, а сам он — воплощать в себе страсти и мечты, творить и олицетворять социалистическую современность и мощь советской страны. Посредством лаконичных телеграмм и кратких телефонных звонков он мог приводить в действие неуклюжий советский партийно-государственный аппарат, прибегая к дисциплинарным мерам и запугиванию, но в то же время и эмоционально гальванизируя молодых функционеров, ощущавших тесную личную связь с ним, и миллионы жителей страны, которым никогда не приходилось видеть его наяву. Сталин был знатоком исторических сил и людей, и его власть позволяла тем, кто не имел ничего за своими плечами, чувствовать свою историческую значимость в мире.
