Сталинский режим представлял собой не просто этатистскую модернизацию: он претендовал на ликвидацию частной собственности и рынков, классовых противоречий и социального отчуждения, восстановление целостности общества, разъедаемого буржуазией, достижение социальной справедливости в глобальных масштабах. По своему мировоззрению и практикам это был заговор, видевший заговоры везде и во всем и сам себя обманывавший своими собственными страхами. В сфере управления он сводился к борьбе ради планирования и контроля, порождавшей множество импровизированных беззаконий, попыткам навести порядок и системе, самой систематизированной частью которой были пропаганда и мифы о системе. В условиях насаждаемой непрозрачности и откровенной лжи даже большинство высокопоставленных функционеров были вынуждены обращаться к «кремленологии» (слухи, истолкование различных «сигналов»). К печальным последствиям нередко приводила и фанатичная сверхцентрализация, однако самым опасным изъяном отнюдь не непогрешимой сталинской власти оказался культ непогрешимости партии и особенно самого Сталина. Как выяснилось, сверхчеловеческой решимости, которую он выказал, инициировав и доведя до конца процесс коллективизации, сопутствовала неожиданная уязвимость, проявлявшаяся в его реакции на критику, вызванную жестокими неурядицами и голодом. Сталина преследовали не ужасы, пережитые крестьянами в годы коллективизации, а страх перед тем, что партия призовет его к ответу за эти ужасы, который и подстрекал его к массовым убийствам и кампании бессмысленного террора, ставших возможными благодаря большевизму, но проводившихся в жизнь именно им. Раздувавшийся им пандемониум всеобщих обвинений в предательстве служил отражением не реальности и даже не потенциальных угроз, а лишь его собственных демонов. Обратная сторона — его фантазии об очистке кадров и их обновлении путем выдвижения новых людей — была не в силах унять его тревоги, отчасти вследствие вопиющей неспособности этих выдвиженцев усвоить «Краткий курс», написанный специально для них.
По своим склонностям Сталин был русским националистом в имперском смысле и выказывал антизападничество, являвшееся ключевым импульсом давней российско-евразийской политической культуры. Поначалу амбициозная советская версия стремления сравняться с Западом, чтобы сохранить антизападную российскую идентичность, лишь усилила зависимость страны от передового Запада. Но после массового заимствования технологий сталинский режим ценой больших издержек при низкой эффективности этого процесса приступил к созданию передовой военной промышленности и смежных отраслей в масштабах, беспрецедентных даже для такой сильно военизированной страны. Впрочем, в геополитическом плане царская Россия ради своей безопасности вступала в союзы с другими странами, в то время как Советский Союз стремился или имел возможность заключать только договоры о ненападении. Самоизоляция страны приобрела еще более вопиющие формы. Одна из соседних держав — Япония подтолкнула Сталина к безудержной милитаризации страны, и после многих лет осторожных ответов он наконец решился дать отпор поползновениям этой островной державы, задействовав лучше вооруженные советские сухопутные силы, возглавляемые более талантливыми командирами, в пограничной войне. Другая соседняя держава — Германия в силу своего географического положения, сухопутной военной мощи и склада характера своего правителя была бесконечно более опасной. Сталин настойчиво называл фашизм реакционной силой, якобы служившей для буржуазии способом сохранения старого порядка[5282]. Однако Гитлер принес с собой то, к чему Сталина не подготовили ни Маркс, ни Ленин.
Сталин, давний германофил, был словно заворожен силой и отвагой тоталитарного режима в соседней Германии. На какое-то время он восстановил свое личное и политическое равновесие, заключив поразительный пакт с Гитлером, который изменил направление удара германской военной машины, принес бонус в виде немецких станков, позволил вновь обрести и советизировать пограничные земли царской России и вернул Советскому Союзу роль арбитра в мировых делах. Гитлер точил нож и, сам того не желая, разжигал сталинские аппетиты. Однако возможность извлекать прибыль из страшной угрозы, которую представлял Гитлер для Европы и других частей света, улетучилась намного быстрее, чем воображал Сталин. Это породило невыносимое напряжение в жизни Сталина и его власти, однако он упрямо отказывался признавать новую реальность, причем не только из-за жажды обладания германской техникой. Несмотря на глубокое знание человеческой души и дьявольскую проницательность, Сталин не мог избавиться от шор идеологии и навязчивых идей. У Черчилля на советской границе не было ни одной дивизии, однако Сталин оставался абсолютно одержим британским империализмом, продолжая воевать против версальского порядка, уже давно разнесенного Гитлером в клочья. Кроме того, он был одержим мыслью о ведущихся у него за спиной тайных британских переговорах с Гитлером[5283].
