Беспощаден двуногий неистовый зверь.
Впрочем, звери, пожалуй, добрее.
Мало кто в эти страшные дни уцелел,
Вот такое еврейское счастье.
Непонятно, как терпят такой беспредел
Наши новые грозные власти.
8 июля 1941
Пятый день продолжается в Риге погром.
Из подвала, пробравшись наружу,
Я, с огромным трудом узнавая наш дом,
Наступила на красную лужу.
Вероятно, кого-то пырнули ножом,
Грабежи не проходят без драки.
В этот миг мы становимся бешенным псом,
Да простят мне сравненье собаки.
Я, погромщиков бранью площадной кляня,
Не увидела «Вольво» на месте.
Прибежала Наташка, обняла меня,
И сказала печальные вести.
В синагоге сгорели Ревека и мать,
И сестра вместе с ними сгорела.
Лишь по серьгам Наташка смогла опознать
Обгоревшее девичье тело.
Мы, родившись однажды, уже не умрём,
Если помнят меня, значит жива.
И пока я жива, будет в сердце моём
Неземная красавица Рива.
А кровавому действу конца не видать,
Сколько было убито девчонок.
От того, что как Бог начал судьбы решать
Захмелевший от крови подонок.
Сколько крошек останется без матерей,
Сколько деток теперь не родится?
От того, что по прихоти злых палачей,
Как поленья горели девицы.
В синагоге в пожаре сгорели дотла
Мать и брат её мужа Олежки.
Очень трудно узнать было эти тела,
Превратились они в головешки.
Год тому мы роптали на красную власть,
Людям вечно не нравятся власти.
А сегодня фашистов клыкастая пасть
Рвёт несчастных евреев на части.
10 июля 1941
Я во сне провожала сестру на вокзал,
Но проснулась от громкого стука.
За стеной кто-то громко по-русски кричал:
- Где Абрама запрятала, сука.
Я слыхала, как твёрдо промолвил отец:
- Люди в гости не ходят без спроса.
Как ты смеешь кричать на Сусанну, подлец,
И махать кулаком перед носом.
Зашипел баритон: - Кто позволил жидам
Беспардонно влезать в разговоры.
Мы тебя, и таких как трусливый Абрам
Как собак перевешаем скоро.
Я, поспешно одевшись, помчалась на гам,
И на кухне увидела Фрица.
Он в мундире стоял, а в руке был наган,
Парой молний, пугая в петлицах.
Он, увидев меня, опустив пистолет,
На Сусанну смотрел с грозным видом:
- Вижу, я от тебя не услышу ответ,
Где запряталась красная гнида.
Я стояла, смотрела в глаза подлецу.
Взор его был горячим и страстным.
А мундир был ему, несомненно, к лицу.
Он казался совсем не опасным.
Он при мне был как будто в мундире чужом,
И казался покладистым даже.
Становился не страшным пушистым зверьком,
Словно ждал, что его я поглажу.
Будто это не тот хулиган ветрогон,
Не дававший девчонкам прохода.
Он был явно в меня как мальчишка влюблён.
Злая шутка коварной природы.
Он жестокий садюга и антисемит,
Полюбил до безумства еврейку.
На других слово раненый хищник рычит,
А увидев меня - канарейка.
Он видал и, познав много ласковых тел,
Был со мной словно робкий мальчишка.
Никогда и никто так меня не хотел,
Страсть такую видала лишь в книжках.
Мой отказ неизменно он слышит в ответ,
И от этого больше робеет.
Вероятно, есть в этом какой-то секрет.
Недоступные фрукты вкуснее.
Только это, а я пред собою не лгу,
Не кокетство, не флирт, ни уловка.
Я пока никого полюбить не могу,
До того холодна, аж неловко.
Если б кто-то сумел лёд в душе растопить,
Подарив мне мажорное скерцо,
Я того бы смогла беззаветно любить
Всеми фибрами нежного сердца.
Кто способен душе подарить парадиз,
И любимых лелеять как розу.
Ну, уж точно не Фриц эгоист и нарцисс,
Этот может скорей заморозить.
Он, напившись нектара, сорвёт лепесток,
И затопчет его сапогами.
Потому охраняется мой стебелёк
Как и всякая нежность шипами.
22 июля 1941
Довелось мне продукты с базара нести
Потому, что Сусанна хворала.
Вдруг мальчонка плюгавенький, лет десяти
Что есть силы, толкнул, я упала.
Было больно, в глазах отражался испуг.
Он стоял и смеялся в сторонке.
Стало страшно, обидно, сломался каблук.
Ничего себе шутка ребёнка.
Рядом шуцман стоял, равнодушно смотрел,
Как еду собираю в корзину.
А нахальный малыш до того осмелел,
Что, приблизившись, плюнул на спину.
Я спросила у шуцмана: - что ж ты молчишь?
Накажи сорванца поскорее.
Он ответил с ухмылкой: - мальчишка – латыш,
И наверно, не любит евреев.
Я отбросила туфли, пошла босиком,
От падения ныло всё тело.
Хорошо, что мой дом был уже за углом.
Два часа я в подушку ревела.
От чего столько злобы в сердцах у людей?
Жили столько веков как соседи.
А сегодня звереют при слове еврей,
И готовы загрызть как медведи.
13 августа 1941
На заборе повесили немцы листок,
Я глупей ничего не читала.
Это выдумать мог только конченый «шмок»,
Я пять раз прочитала сначала.
Текст на трёх языках, но никто не поймёт,
Что придумали эти дебилы.
Сколько съел белены натощак идиот,
Чтобы выдумать бредни кобылы.
Или шнапса хватил перепуганный псих,
И надумал чуть-чуть посмеяться.
Будто взрослые люди не знают без них:
Как ходить, как дышать, испражняться.
Я должна пришивать на пальто от Шанель
Звёзды цвета осеннего сада.
Пусть кресты присобачат себе на шинель,
И считают, что это награда.
Это так некрасиво – пятно на спине.
Жёлтый цвет никогда не носила.
Это смотрится словно жабо на слоне,
Или бант на спине крокодила.
Для того создавала я свой гардероб
От известных парижских модисток,