Чтоб о моде твердил мне отъявленный жлоб.
Мне не нравится мода фашистов.
Но у них за любую провинность расстрел,
И слова не расходятся с делом.
Мой знакомый и слова сказать не успел.
Я пока умирать не хотела.
Мне пришлось брать иголку и жёлтую нить.
Среди мёртвых не сыщешь красивых.
И противную тряпку к одежде пришить.
Немцы запросто учат строптивых.
Очень быстро придётся усвоить урок
Под угрозой свинцовых презентов.
А фашисту не трудно нажать на курок,
Жизнь еврея не стоит и цента.
Мы, евреи, пропащий бесправный народ.
Перспективы туманны и тёмны.
Неизвестно, что в голову немцу придёт,
А фантазии их неуёмны.
Как же грустно, безрадостно, больно до слёз.
Как нам жить? Что нам делать? Не ясно.
Лучше дома сидеть, не высовывать нос,
Это может быть очень опасно.
Трудно в доме сидеть, нужно кушать и пить,
Не прожить человеку без пищи.
За советские деньги еду не купить,
И её в магазинах не сыщешь.
Пуст подвал, ничего не поставишь на стол,
На прилавках лишь пиво и водка.
И на рынке не очень большой разносол,
Но хотя бы меняют на шмотки.
Слава Богу, вещей у меня полон дом,
И одежды, и обуви много.
К счастью, нас обошёл тот ужасный погром.
Фриц твердил, что просил нас не трогать.
Витька, дьявол, его закадычный дружок,
За меня Фриц замолвил словечко.
И погромщики к нам не зашли на порог,
Потоптавшись чуть-чуть у крылечка.
Может правда, он любит меня хоть чуть-чуть,
И ещё не оставил надежду,
Что когда-то сумеет на нежную грудь
Положить свою лапу медвежью.
23 августа 1941
Очень жаль, что никто не сумеет сказать,
Бог надёжно скрывает секреты,
Что первично: яйцо или курица мать?
Сбились с ног мудрецы и поэты.
Точно так же и речь может спорить с умом,
Не бывает жилище без крова,
Что явилось сначала, что было потом,
И возможны ли мысли без слова.
Ходит в паре с названием каждый предмет,
Нету слова – и нету предмета.
Нет чего-то, а значит, названия нет.
Тень родилась от вещи и света.
Кроме смысла у слова есть запах и цвет.
Пахнет краской оконная рама.
Детство мы вспоминаем по вкусу конфет,
Колыбельной, что пела нам мама.
Пахнет кровью и порохом слово война,
Безысходностью, смертью и гробом.
Ароматом подснежников пахнет весна,
А зима пахнет льдом и сугробом.
Осень мы вспоминаем по вкусу грибов,
Земляникой и яблоком лето.
Ощущается тяжесть, тревога от слов:
Юденрат, полицейский и гетто.
Обносило колючкой Московский форштадт
Отделение пленных матросов.
В нашей школе теперь заседал юденрат,
Он решал бытовые вопросы.
Дядю Мишу поставили править в нём бал,
Беспокоясь о нуждах народа.
Он меня на работу к себе приглашал
Переводчицей и деловодом.
Поначалу хотела ему отказать,
Только мы не умеем как маги
Из пустого кармана еду вынимать.
Деньги стали дешевле бумаги.
До войны я хотела чуть-чуть похудеть,
Специально порой голодала.
А сегодня хожу как голодный медведь,
И мечтаю о ломтике сала.
Если сводит от спазмы всё время живот,
И еду днём со свечкой не сыщешь,
То покажется даже свиной антрекот
В день субботний кошерною пищей.
Мне уже не казался избыточным вес.
Правду молвят, что голод не тётка.
И сегодня мне кажется манной небес
Корка хлеба, сухарь и селёдка.
В малых гетто собрали не старых мужчин,
Чтоб работали там за кормёжку.
Папа там, он мне пишет, что он не один,
И дают им покушать немножко.
В юденрат к дяде Мише придётся пойти,
Там хоть будут платить за работу.
А иначе с Сусанной концов не свести,
А по карточке выдадут что-то.
8 сентября 1941
Мы не можем из гетто уйти никуда.
Если всё же нам что ни будь надо,
А нужна нам, как правило, только еда,
Мы идём на базар у ограды.
Там есть хлеб, молоко, огурцы, пироги,
Мёд, орехи, сметана и фрукты.
За пальто или брюки, бельё, сапоги
Нам рижане приносят продукты.
За кольцо или серьги дают колбасу,
Люди знают цену золотишку.
За часы вам и масло, и хлеб принесут,
Или даже хорошую книжку.
А бывает, ребёнку дадут бутерброд,
И взамен ничего не попросят.
Латыши неплохой сердобольный народ,
Старика угостят папиросой.
Нас жалеют, все знают, что мы без вины
Пострадали, и нет нам пощады.
Все страдают от этой проклятой войны,
Правда есть и такие, что рады
Поживиться на горе несчастных людей.
Не стесняясь соседей и Бога,
Вырывают кусок изо рта у детей,
Не боясь божьих кар и острога.
Есть мерзавцы на свете везде и всегда,
Прячут сущность под маской уроды.
Но личины и маски срывает беда,
Обнажают пороки невзгоды.
Для того существует мораль, этикет,
Что бы в рамках держать человека.
Только место их злобно занял пистолет
В середине двадцатого века.
А нацисты внедряют иную мораль,
Философию джунглей и стаи.
Свято верят они, что святая Грааль
На себя все грехи принимает.
Приказал их усатый зарвавшийся «бог»
Убивать беспощадно евреев.
Но не знают они: нажимая курок,
Ничего созидать не сумеешь.
Размышляю об этом, плетясь на базар,
Как приписано – с краю дороги.
Проходя, вспоминаю ужасный пожар,
Как спалили людей в синагоге.
Перенесен забор, стало меньше людей,
Постепенно уменьшилось гетто.
Вот, торгуясь, стоит побледневший еврей,
Он учил географии деток
В нашей школе, я помню прекрасно его.
Постарел, похудел, весь на нервах.
У него не еврейское имя – Егор,
Он меня не узнает наверно.
У меня до войны было много вещей.