– Активисты были готовы к тому, что их могут арестовать. В этом заключалась суть нашей деятельности. Те, кто состоял в «Обществе валлийского языка», даже старались, чтобы их арестовали, – ведь это давало возможность заявить о себе. Но здесь дело обстояло иначе, полицейские действовали агрессивно и исподтишка. – Она наморщила нос. – Бедняга Эвион… Знаете, ведь он после этого так толком и не оправился. Когда за тобой ведется слежка, развивается паранойя. Я часто думаю, как он там, что с ним стало после того, как он отсюда уехал…
Олуэн отхлебнула чая.
– Кстати, один из моих вопросов был как раз об этом. Ну, о нечестной работе полиции.
– А разве бывает такая вещь, как честная работа полиции?
Олуэн опять покраснела.
– Очень давно, когда я еще была подростком, родственник одного моего друга нам рассказывал, что его как-то в юности полицейские пытались завербовать в качестве осведомителя.
Ангарад смахнула крошки со стола в подставленную ладонь.
– Весьма вероятно, что так оно и было.
– Правда?
– О, тогда каких только стукачей не встречалось. Ведь в политике всегда так. У нас был один парень, приходил несколько раз к нам на собрания – и мы все понимали, что с ним дело нечисто. Забавный тип. Им ведь платили, прямо в полиции. Одному из наших двадцать фунтов в неделю предлагали. И агенты под прикрытием у них тоже были, – с улыбкой добавила она. – Видимо, поэтому с вами никто не хочет разговаривать. Слишком все это живо в памяти.
Ангарад свистнула собаке, которая исчезла где-то на другом конце сада.
– Чертова псина, наверняка валяется в лисьем дерьме.
Примерно через час, перед самым уходом Олуэн, Ангарад скрылась в доме и вернулась с фотографией в рамке.
– Вот, смотрите, это замечательная иллюстрация к моему рассказу.
Фотография была черно-белой, и, судя по одежде и прическам, снимок сделали в конце шестидесятых. На фоне дома, облепленного серой галькой, стояли два ребенка, а в окне дома был натянут плакат с надписью
– Что это значит? – спросила она.
Ангарад улыбнулась, глядя на фото.
– Это перед самой инвеститурой Чарльза. Вот это я, а это мой брат. Карло – так мы в Уэльсе называли принца Чарльза. Как в песне Дэфидда Ивана, знаете?
Олуэн притворилась, будто знает.
– А
Ангарад снова щелкнула языком, и Олуэн легко представила ее в роли беспощадной университетской преподавательницы, наводящей ужас на студентов.
– Вам, моя дорогая, надо бы освежить в памяти валлийский.
Слова хлестнули Олуэн будто звонкая пощечина. Она сглотнула.
– Убирайся домой?
–
В Ти Гвидр Олуэн вернулась только к вечеру. Она вела машину и размышляла; доехала до самого Блайная, где пейзаж казался инопланетным из-за грандиозных грубых шрамов, оставленных сланцевым промыслом: нутро земли вывернули наружу – да так и оставили. Потом двинулась на запад в сторону побережья и покатила по А497 в направлении Лланбедрога, в честь стихотворения Ангарад. Никакой особой цели у ее поездки не было – просто хотелось куда-нибудь ехать.
К возвращению в Ти Гвидр Олуэн удалось убедить себя в том, что на такое вообще никто не способен. Она сказала вслух, сама себе:
– Никому нет такого уж дела до тебя. – Искусственно рассмеялась: – Это безумие. Ты сошла с ума. Съехала на хрен с катушек.
Она громко захлопнула дверь машины – точь-в-точь как в детстве громко кричала, когда пугалась темноты: чтобы придать себе осязаемости и избавиться от ощущения небезопасности. Звук эхом отозвался в лесу, и она заставила себя вернуть на лицо улыбку и решительно, пружинящей походкой подняться по ступенькам веранды. Она начала присвистывать, чтобы лес услышал и поверил: она весела и энергична. Это – ее дом.
Пепельница на низком столике, которую Олуэн совершенно точно утром вытряхнула, была полна окурков. Она остановилась за метр до нее – как будто та могла спонтанно вспыхнуть. Посмотрела на пепельницу сквозь пальцы, прикрыв ладонью глаза.
