Стеклянные дома полностью

Гет не выходил на связь до середины следующей недели; впрочем, и она тоже не предпринимала попыток с ним пообщаться, но с учетом того, что она замужем, Гета ее молчание едва ли могло сильно удивить. Конечно, он и понятия не имел, что перестал быть для нее лишь воплощением вины в отношении супружеской верности; он не знал, что за несколько дней, пролетевших с тех пор, как он видел ее в последний раз (она стояла босиком у него в гостиной и натягивала несвежую, ставшую неуместно нарядной одежду), мысль о нем приобрела новый, весьма зловещий оттенок. Впрочем, Олуэн успела подуспокоиться с тех пор, как вернулась домой из Бедгелерта, с тех пор, как в ярости вытряхнула, уничтожила и зашвырнула в мусорный бак пепельницу – предмет, который был теперь необратимо инфицирован паранойей. Разобравшись с пепельницей, она решительно направилась в кухню с намерением точно так же избавиться и от открытки. Однако, взяв ее в руки и приготовившись разорвать пополам, Олуэн передумала. Она закрыла глаза, выдохнула и повесила открытку обратно, закрепив веселым магнитиком, присланным местным советом, который призывал жителей участвовать в AILGYLCHU, или ПЕРЕРАБОТКЕ, – смотря на каком языке вы предпочитаете говорить. Олуэн открыла дверцу холодильника, достала банку пива и повелела самой себе (опять вслух, чтобы убедиться в собственном существовании) дышать. Выйдя на веранду, она выкурила сигарету и наконец, когда нервы вполне улеглись, позвонила Миранде, которая тут же подтвердила, что Олуэн «реально съехала с катушек».

– Хорошая пепельница была?

– Просто раковина, я ее нашла на пляже. Разве сейчас у людей вообще бывают пепельницы?

– Раковина? Господи, как же ты ее смогла разбить-то?

– С использованием тупого инструмента.

– Слушай, ну ты совсем.

– Я в курсе.

Миранда помолчала.

– А тебе не кажется, что ты там немного, как бы… чересчур отрезана от мира? Джек без отдыха трудился – и во что он превратился?

– Да у меня бывает отдых. Отдохнула вот уже. Видишь, что получается, когда я, блин, начинаю отдыхать. Черт, Миранда. Меня прямо тошнит. А что, если это правда он?

Миранда ничего не сказала.

– Я здесь постоянно чувствую, что все меня осуждают, – сказала Олуэн.

– Слушай, я вот что думаю: если ты не сходишь с ума – ну, если все это происходит на самом деле, – может, тебе сейчас лучше не оставаться там одной?

Тревога Миранды и похоронная мрачность ее голоса произвели на Олуэн прямо противоположный эффект.

– Миранда, ну, в конце концов, если это Гет, то я по крайней мере точно знаю, что он мне ничего не сделает.

Миранда произвела звук, который как будто состоял из нескольких согласных и давал понять, что Олуэн ее не убедила.

– Да я же знаю Гетина, – настаивала Олуэн. – Он хороший парень. Это просто у меня с головой беда. Знаешь, что все это такое? Это чувство вины по поводу того, что на днях произошло, и оно проявляется в виде паранойи, чтобы я могла почувствовать себя жертвой и очиститься ото всех грехов.

– Олуэн, я знаю, что ты упрямая стерва, но, если все это правда, пожалуйста, не подвергай себя опасности из одного только упрямства, иначе я своими руками наберу номер, позвоню в полицию и заявлю на этого ублюдка.

– В полицию! – воскликнула Олуэн, вспомнив про Ангарад. – Полиция здесь просто ужасная.

– О Господи. Подружка, сейчас не время корябать маркером на двери в туалетной кабинке, что все копы – мудаки. Пожалуйста, будь цела и невредима, ладно?

– Я всегда цела и невредима, – сказала Олуэн.

Она явственно представила себе, как лицо Гетина публикуют в интернете или, того хуже, полицейские являются к нему на порог, – вот только в ее воображении это был старый порог квартиры его матери в муниципальном жилье, из-за чего смотреть на это было еще больнее.

– И я тебя прошу, ради Бога, – добавила Миранда, – расскажи про это Джеймсу! Ясное дело, не про ночь любовной страсти, но про открытку, пивные бутылки, про всю эту стремную жуть. В конце концов, это ведь и его дом тоже.

Олуэн приняла решение не только больше ничего не рассказывать Миранде, но еще и сочинить что-нибудь – придумать какое-то благополучное и безмятежное разрешение ситуации, чтобы пустить подругу по ложному следу. В ту ночь она заперла замок на два оборота и задвинула засов и того первобытного ужаса больше не испытывала.

Когда наконец пришло сообщение, в нем не было вообще никаких литературных излишеств, – почти телеграмма.

Олуэн попалась на крючок и пригласила его.

Она ждала его в начале шестого, но, когда без четверти пять вышла на веранду с чашкой чая, обнаружила, что он сидит к ней спиной и смотрит на озеро. У нее потемнело в глазах.

– Черт, твою мать, – выдохнула она, облив руки горячим чаем.

Гет медленно обернулся.

– Извини. Я тебя напугал?

Она прижала свободную ладонь к груди – стук сердца постепенно выравнивался.

– Господи Боже, как ты незаметно подкрадываешься. Где твой грузовик?