Следующий час или около того Олуэн провела как арестант, которого вот-вот приговорят к пожизненному заключению, но он висит между небом и землей в надежде, что этого все-таки не произойдет, – и каждая секунда казалась ей более искусственной, чем предыдущая. Один за другим в кухню подтягивались остальные. Олуэн поджарила яйца и смолола кофе, и все уселись за большой стол, разбирая подробности вечера и тактично обходя стороной подозрение, которое утвердилось в их коллективном сознании.
Наконец, вскоре после полудня, появился Джеймс. Он был в одежде для бега. Кожа блестела от пота и дождя, а ноги по бедра покрывали полосы грязи. Он весь бурлил жизнерадостностью лабрадора. Зная, какое отвращение Джеймс испытывает к семейным сценам, Олуэн не могла определить, насколько эта жизнерадостность подлинная. Она вглядывалась в его лицо, пытаясь обнаружить под видимостью веселья хоть что-нибудь, хотя бы малейшее изменение.
– Господи, как в такое утро можно бегать? – простонала Миранда.
Джеймс улыбнулся. Перегнулся через плечо Олуэн и схватил со стола поджаренный тост. Уселся напротив нее.
– Итак, – сказал он, – что интересного я вчера пропустил?
Пока Олуэн пыталась понять, бесхитростный это вопрос или ловушка, Фредди ответил:
– Ну, начать с того, что твоя обожаемая жена обжималась на танцплощадке с дровосеком.
Джеймс с оглушительным хрустом вгрызся в тост.
– Ты с ним поосторожнее, Ол, – сказал он. – Мне кажется, он до сих пор в тебя влюблен.
День, когда уехал Джеймс, был угольно-темным. Дождь шел плотный, мелкий и злобный. Он как-то оживлял пейзаж, делал его подвижным. Острые стрелы деревьев сквозь стекло выглядели размытыми и напоминали пятна лишайника. А само озеро вибрировало, будто кожа барабана.
Олуэн не подготовилась к дождю, и за то время, которое потребовалось, чтобы добежать до квартиры Гетина от супермаркета, где пришлось бросить машину, она насквозь промокла. Она не заметила ни осуждающих взглядов двух женщин, курящих под пластиковым навесом у кафе, ни машины, которая вильнула, стараясь не окатить Олуэн водой, когда та перебегала дорогу рядом с автозаправкой. Дождь струился по щекам, голым рукам и ногам, но она не замечала и того, что вся мокрая. Гет открыл дверь сразу.
– Господи. Тебя хоть выжимай. Не стой на пороге, заходи.
Целеустремленность, которую Олуэн ощущала с тех пор, как попрощалась с Джеймсом, постепенно утекала – с той же неизбежностью исчезает в сливе кухонной раковины вода.
– Проходи скорее, пойдем на кухню. Я чайник поставлю.
Он шагнул за порог и, положив ладонь на поясницу Олуэн, втолкнул ее в дом. У нее защемило в груди при виде его босой ноги, ступившей на уличный придверный коврик, и от ощущения его руки, которая мягко касалась ее кожи сквозь мокрый хлопок платья. Она прошла за ним в кухню, приказывая себе во что бы то ни стало сохранить решимость.
– Я так понимаю, он уехал? – тихо спросил Гет, опуская чайные пакетики в кружки.
Она кивнула.
Чайник закипел.
– Знаешь, а он, похоже, хороший человек. С учетом всех обстоятельств.
Она обхватила голову руками.
– Хороший.
Гет принес ей чай, но садиться за стол не стал. Оперся локтями о столешницу и уставился в пол.
– Ну что ж, давай, – сказал он наконец.
– Что?
– Говори то, что собиралась сказать.
Она закрыла глаза.
– Говори.
Перед последним слогом что-то в его голосе хрустнуло, и Олуэн почувствовала, как жар разливается по переносице, обжигает горло. Шли секунды, а может, даже минуты, и ей хотелось остаться в каждой из них, чтобы отложить неотвратимость будущего, в котором придется предпринимать какие-то действия.
– Знаешь, – проговорил он после затянувшейся паузы, и было слышно, какого нечеловеческого усилия стоит ему каждый звук: – Мы ведь можем попробовать.
Она не ответила.
– Скажи что-нибудь.
– Я не могу.
– Скажи, почему мы не можем попробовать. – Он вдавил ладони в лоб. – В голове не умещается – неужели ты опять так со мной поступишь?
Сколько еще раз после этого? Ведь ясное дело, это происходило снова и снова – такие вещи просто так не заканчиваются. В тот же день, на отвратительно-грязном линолеуме кухонного пола. Еще несколько раз на той же неделе, мрачными вечерами после бесконечных резиновых дней, наполненных одним сплошным ожиданием и мыслью, что вот сегодня уж точно – последний раз. Олуэн прочла достаточно книг и посмотрела достаточно фильмов, чтобы знать: после головокружительной эйфории – трансцендентального состояния – неизбежно следует крушение в бездну, убожество, пошлость. Чтобы знать, что чувство вины, подобно кислоте, разъедает даже самые жизнестойкие из всех наивных наваждений.
