Стеклянные дома полностью

Но их реальность не была просто приторно-сладкой – в нее нет-нет да и прорывалась абсолютная, чистая радость: день в Англси[83], где море рябит серебром; солнцезащитный лосьон, переливающийся фиолетовым и розовым кварцем на его коже. Порою в воздухе возникало, будто некая дополнительная частица, чувство вины, его кисловатый привкус перехватывал Олуэн горло, но потом желудок скручивало от восторга, и она понимала, что неаккуратно оборванные по краям изображения этого дня впоследствии станут снова и снова к ней возвращаться, вспыхивая точно блики на объективе. Руки Гетина у нее на плечах, на затылке, потом – на ключице, на груди; его слова: «Давай найдем какое-нибудь тихое место». Дюны. Будний день. На побережье почти никого.

– У тебя лицо слегка загорело, – сказал он.

Они сидели в его грузовике в конце подъездной дороги. Вечерний свет был низким и напоминал слиток сияющей бронзы. Олуэн понимала, что пора идти. Кончики пальцев тронули ручку двери. В кабине было отчего-то тесно. Ей казалось, будто он ее касается, хотя обе его руки прочно сжимали руль. Она ощущала его запах. Волоски по всему телу встали дыбом, и она осознавала движение собственной грудной клетки: вверх и вниз с каждым вдохом и выдохом. Она почувствовала твердое прикосновение его взгляда, пробежавшего по всему ее профилю, краем глаза увидела, как он поднимает правую руку, и тут же почувствовала, как эта рука сжимает ее голую ляжку.

– От нескольких минут никому вреда не будет, правда?

Не будет.

Дождь шел почти всю неделю, и Олуэн принимала это на свой счет: вселенная ее наказывает. Она пыталась замолить грехи работой. Дописала сценарную заявку и стала выдерживать все больше и больше часов, не отвечая на сообщения Гетина, растягивая интервалы между вспышками их переписки. Она пыталась смотреть отснятые видео с ним, но ей виделась в этом агрессия и нарушение личных границ, а кроме того, это прибавило бы к ее чувству вины новый, неясный и скользкий элемент, с которым она не была готова иметь дело. Она вспоминала, как Миранда в самом начале всего этого шутила, что Гет – «муза» Олуэн, и теперь это короткое, плоское и тяжелое слово тоже было осложнено виной, над которой страшно было размышлять.

Дождь все шел, шел и шел, температура резко упала. Джеймс, чьи звонки Олуэн игнорировала (слишком тяжело было слышать его голос), начал присылать ей сообщения с вопросами, планирует ли она приехать домой до путешествия на Сардинию. Она не планировала. Она не планировала вообще ничего. Ее состояние напоминало долгое и тяжелое избавление от зависимости: апатия, тревога, истощение, паранойя.

В один из безрадостных вечеров, после очередного растянутого пустого дня, она сидела на веранде в свитере, плотно укутавшись в одеяло с валлийским узором. Пелена осадков клубилась над озером, зеленая и свежая. Яркость солнца снижалась, свет пульсировал за плотными серыми тучами, но в лесу уже ощущалась темнота. Олуэн смотрела прямо перед собой, ни на что конкретное, была погружена в свои мысли (она думала о Гетине: Неужели ты опять так со мной поступишь?) и сначала даже не увидела лису, которая стояла на берегу у кромки воды, выгнув спину, низко опустив морду и глядя прямо на нее. Когда Олуэн наконец ее заметила, она вздрогнула от неожиданности. И сразу над собой посмеялась: надо же, испугалась животного! Впрочем, ее действительно выбила из колеи неподвижность лисы, ее неподдельная живость и вообще то, что это было существо – с глазами, лапами, зубами, совершенно независимое. В позе лисы, в повороте ее головы ощущалось нечто зловещее. Олуэн оказалась не готова принять тот факт, что она делит окружающее ее пространство с существами, наделенными собственной свободой воли, что она – не одна. Ей хотелось встать и сходить за камерой, но она понимала, что, если сделает это, зверь наверняка опять исчезнет, и к тому же ей казалось, что лиса слишком грандиозное зрелище, чтобы ее вообще снимать; воспользоваться камерой означало бы нарушение границ, осквернение. Олуэн осенило: надо притвориться мертвой. Она сидела настолько тихо, насколько могла, и слушала собственное дыхание. Она заметила, что сердце колотится необычно быстро, она начинает замерзать и предплечья под грубой шерстью свитера покрываются гусиной кожей. Вдруг вспомнилось, что лисы едят гусей – и не просто едят, а превращают процесс их уничтожения в искусство. Будто отвечая на эту ее мысль, лиса сделала шаг вперед, потом еще один и еще. Олуэн выпрямилась в шезлонге. Легкий пушок на руках и сзади на шее встал столбом. Лиса все так же смотрела на нее и двигалась вперед – до тех пор, пока все тело не ушло под воду и над поверхностью не остались лишь мускулистые плечи и голова (с этими ее немигающими настырными глазами). Лиса медленно поплыла в сторону Олуэн.