Олуэн вскочила, отчего шезлонг отлетел и с грохотом проскакал по деревянным доскам веранды. Она вбежала в дом, захлопнула за собой дверь и сразу же отскочила от нее подальше, как будто и дверь тоже была живой. Прижала растопыренную ладонь к груди. Она просто устала. Она плохо спала. У нее всегда было слишком живое воображение. Лисы не умеют плавать.
Конечно, с утра Олуэн почувствовала себя ужасно глупо. Приподнявшись в постели, набрала в поисковике «Лисы умеют плавать?». Оказалось, умеют, но делают это очень редко, и, когда Олуэн посмотрела несколько видео, лисы там были нереально хорошенькими, в них не было ничего сверхъестественного и зловещего. Ей все это приснилось. Просто она устала. И к тому же, напомнила себе Олуэн, эта лиса – ее хорошая знакомая, они друзья. Легко было рассуждать здраво с утра, когда прекрасное синее небо снова сделало ясным весь мир.
После плодотворного рабочего дня Олуэн решила спуститься к воде, где, как ей казалось, она вчера увидела лису. Она присела на корточки у деревьев, провела ладонями по влажной земле. Вокруг не было никаких признаков жизни, так что она встала и решила, что пройдется чуть глубже в лес. Она шла минуту или две и тут услышала, как что-то хрустнуло в кустах. Тело мгновенно натянулось, как пружина, но дневной свет ее приободрил. Наверняка это какой-нибудь зверек или отломилась и упала ветка. Может, даже лиса. Опять захрустело. Голова рефлекторно повернулась, и тут Олуэн увидела буквы, вырезанные в стволе бука.
CER ADRE
Она сглотнула и несколько секунд стояла неподвижно, словно пронзенная этими словами насквозь. Было очевидно, что вырезали их совсем недавно: буквы выглядели резкими и четкими. Надпись была мастерски выполнена человеком, который знал толк в древесине и имел в своем арсенале хороший перочинный нож. Олуэн была уверена, что перед ней именно бук, потому что узнала это конкретное дерево. Это дерево она знала с юности, оно стало для нее особенным, когда Гетин вырезал в его стволе их инициалы. Она знала, что если обойдет дерево кругом, то на другой стороне увидит буквы, сохранившие безупречную форму, но менее яркие, чем эти, ведь им было уже почти двадцать лет. Она пробежала подушечками пальцев по бороздкам порезов дерева и так глубоко погрузилась в свои мысли, что не сразу осознала низкий гул, доносящийся из-за дерева. Она отступила на шаг и увидела муху, а за ней – вторую и тут же третью: каждая то показывалась из-за ствола, то снова за ним исчезала, и Олуэн сообразила, что взволнованное гудение производят дюжины таких же, как эти: оглушительно шумные в своем многоголосье, они скучились вокруг чего-то, что находилось у самых корней дерева. Джеймс всегда говорил, что насекомых становится все меньше, что мы наблюдаем истощение биологического разнообразия, но, судя по шуму, который производили мухи, Олуэн могла заключить: их тут очень много. Поморщившись, она обошла ствол.
Мех лисы был по-прежнему таким густым и шелковистым, что, если бы не огнестрельная рана и не вихрь переливчатых черных мух, которые вокруг этой раны копошились, Олуэн наверняка захотела бы нагнуться и коснуться меха рукой. Вместо этого она закрыла ладонью рот. Над головой прогрохотал голубь. Она, прислушиваясь, ждала еще какого-нибудь звука, но кроме мух не слышно было ничего и никого. Она была в этом лесу единственной живой душой. Она была одна.
В Лондоне ее жизнь в Ти Гвидре и сама реальность Уэльса стали чем-то настолько призрачным, что Олуэн почти убедила себя в том, что все выдумала. Джеймсу она об этом не говорила, но слова
