В сингапурском полевом лагере в Тайерсаль-парк индийский солдат без всяких причин застрелил офицера, а потом покончил с собой. В ходе расследования выяснилось, что это не просто убийство и самоубийство, нет, в батальоне подспудно зрел мятеж. Кое-кто из батальонных офицеров слышал, что индийские солдаты отказываются участвовать в войне, это, мол, борьба за гегемонию между Англией, Францией и Германией, теми нациями, которые считают, что их предназначение – порабощение других народов. В штабе всерьез забеспокоились, ведь больше половины армии в Малайе – индийцы, и совершенно очевидно, что если волнения начнут распространяться, то колония останется беззащитной. Несмотря на подстрекательский характер этих слухов, высшее командование приняло решение отреагировать разумно и взвешенно. В качестве дисциплинарного взыскания одного из младших батальонных офицеров всего лишь отправили обратно в Индию.
Так случилось, что офицер, которого выбрали козлом отпущения, был мусульманином. Когда весть о его наказании дошла до батальона, рота мусульманских солдат в знак сочувствия сложила оружие. На следующий день их примеру последовали и многие солдаты-индийцы.
С этого момента происходящее приняло угрожающий характер. Поколениями британская индийская армия существовала, удерживая баланс. Каждый батальон состоял из рот, набранных из различных каст и религий, – индуисты, мусульмане, сикхи, джаты, брамины. У каждой роты была собственная столовая, организованная строго в соответствии с нормами питания той или иной общности. Для большей безопасности пехотные дивизии были сформированы таким образом, чтобы индийские отряды всегда уравновешивались австралийскими или британскими подразделениями той же численности.
Новость о том, что индуистские и мусульманские отряды могут объединиться ради поддержки офицера-индийца, вызвала шок у командования. Никому не нужно было напоминать, что ничего подобного не происходило со времен Великого восстания 1857 года. Тут уже пришлось отказаться от полумер. На усмирение мятежных индийцев отправили взвод британских солдат из Аргайл-Сазерлендского шотландского полка.
До этого места, рассказывая историю, Кумар не называл ни батальона, ни имени наказанного офицера. Когда он наконец проговорился, стало ясно, что Кумар, как хороший рассказчик, сберег изюминку напоследок. Оказывается, батальон – это родственное подразделение 1/1 Джатского – часть Хайдарабадского пехотного полка. А офицера, которого отправили домой, они отлично знали еще по академии.
Свой рассказ Кумар завершил так:
– Отправка за море разлагающе действует на войска, – он пожал плечами, – и на офицеров тоже. Сами увидите.
– Может, нас это не коснется, – с надеждой сказал Харди. – Нет уверенности, что нас отправят за море. В конце концов, здесь тоже нужна армия…
Арджун тут же ринулся возражать:
– Ну и что это нам даст? Тебе и мне? Пересидим тут войну, и наша карьера пойдет прахом. Я бы, пожалуй, предпочел рискнуть в чужих краях.
Они разошлись молча, не зная, что и думать об этом разговоре. Было что-то такое в истории Кумара, во что верилось с трудом. Они оба знали офицера, которого наказали, – тихий человек из семьи среднего достатка. Ему как минимум нужна была эта работа. Что заставило его сделать то, что он сделал? Понять было трудно.
И если это правда – а они были на сто процентов уверены, что так и есть, – то у случившегося будут и другие последствия. Например, рядовые теперь больше прислушиваются к своим индийским офицерам, чем к высшим британским чинам. А это тревожно – и для офицеров-индийцев не меньше, чем для старших командиров, ведь если солдаты усомнятся в иерархии, то и индийские офицеры со временем окажутся ненужными. Только объединив усилия с британскими сослуживцами, они могли надеяться предотвратить смуту. Что произойдет, если и впрямь возникнут разногласия? Как отреагируют солдаты? Непонятно.
Но, несмотря на тревожность происходящего, Арджун ощущал необычайное воодушевление: такая огромная ответственность – столкнуться с подобными вопросами, когда тебе всего-то двадцати три года.
Вечером они переоделись в курта и
Арджун удивленно обернулся к Харди, но друг улыбнулся, легонько подтолкнув локтем:
– Давай, йаар, сегодня же твой день рождения?