Выходя из вагона, Дину старался припомнить все сочувственные фразы, которые репетировал, готовясь к этой минуте. Но теперь, когда Элисон уже шагала навстречу по платформе, сама мысль об утешении казалась дерзостью. Возможно, будет правильнее вести себя так, будто ничего не произошло?
– Не нужно было приезжать, – мрачно проворчал он, глядя себе под ноги, – я бы взял такси.
– Я рада была приехать, – ответила она. – Приятно вырваться хоть ненадолго из Морнингсайда.
– Ну ладно. – Поправив ремешок кофра на плече, он протянул носильщику чемодан.
– Отцу лучше?
– Да, – сухо ответил Дину, – сейчас все в порядке… А Манджу и Нил ждут ребенка.
– Какие хорошие новости.
Они вышли на небольшую площадь перед станцией, укрытую, как куполом, тенью громадного дерева. Дину остановился и задрал голову. С поросших мхом ветвей свисали яркие гирлянды цветов и побегов.
– Ух ты, – выдохнул Дину. – Это что, розовое дерево?
– Мы здесь называем его ангсана. Отец посадил его в тот год, когда я родилась. – И после паузы уточнила: – В год, когда мы родились.
– А, ну да… конечно… мы родились в один год. – Дину нерешительно улыбнулся, удивленный и тем, что она помнит, и тем, что решила об этом упомянуть.
“Дайтона” стояла неподалеку. Элисон села на водительское сиденье, пока Дину следил за погрузкой багажа в машину. Они вырулили со станции, проехали мимо главного рынка с длинными аркадами магазинов. На окраине городка миновали поле, окруженное забором из колючей проволоки. В центре поля стояло несколько рядов пальмовых хижин, крытых листами гофрированного железа.
– Что это? – удивился Дину. – Не припомню такого…
– Это наша новая военная база. Из-за войны в Сунгай Паттани теперь много военных. Вон там взлетная полоса, охраняют индийские солдаты.
Дорога поползла вверх, впереди вздымалась гора Гунунг Джерай, вершина ее была, как обычно, неразличима из-за дневных облаков. Дину откинулся на сиденье, ловя гору в воображаемый видоискатель. Вопрос Элисон прозвучал неожиданно:
– Знаешь, что самое тяжелое?
– Нет – и что?
– Ничто не имеет формы.
– Как это?
– То, чего ты не видишь, пока оно не исчезнет, – формы, которые имеют вещи, и то, как люди вокруг тебя создают эти формы. Я не имею в виду что-то большое, только мелочи. Например, то, что ты делаешь, когда встаешь утром, – сотни мыслей, которые роятся в голове, пока чистишь зубы. “Нужно сказать маме про новую клумбу” – вроде того. За последние несколько лет я начала брать на себя множество мелких дел, которыми обычно в Морнингсайде занимались папа с мамой. Сейчас, когда я просыпаюсь по утрам, эти мелочи возникают передо мной, как раньше, – нужно сделать то-то и то-то, для мамы или для папы. А потом вспоминаю – нет, ничего такого не нужно, уже ни к чему. И, как ни странно, в эти моменты ты чувствуешь не то чтобы печаль, а разочарование. И это ужасно, потому что говоришь себе – и это все, на что я способна? Нет, этого ведь недостаточно. Я должна плакать, все же говорят, что поплакать – это полезно. Но у чувства внутри нет простого имени, это не совсем боль или печаль – не сейчас. Это больше похоже на ощущение, когда без сил плюхаешься в кресло, – дыхание перехватывает, и кажется, что сейчас стошнит. Трудно разобраться во всех этих чувствах. Хочется, чтобы боль была простой и понятной – не хочется, чтобы она набрасывалась на тебя из засады каждое утро, когда встаешь, чтобы заняться делом – почистить зубы или съесть свой завтрак…
Автомобиль внезапно вильнул в сторону. Дину ухватился за руль, удерживая.
– Элисон! Осторожнее!
Они выехали на травянистую обочину и остановились под деревом. Подняв руки, Элисон недоверчиво коснулась щеки:
– Смотри, я плачу.
– Элисон…
Ему хотелось погладить ее по плечу, но это было не в его характере – проявлять чувства. Она разрыдалась, уронив голову на руль, и тут все его колебания растаяли.
– Элисон… – Он притянул ее голову к своему плечу, почувствовал тепло ее слез, заливающих рубашку. Шелковистые волосы щекотали его щеку и пахли виноградом. – Элисон, все хорошо…
Он оторопел от того, что сделал. Как будто кто-то напомнил, что подобные жесты не даются ему естественно. Рука, нежно баюкавшая ее у плеча, потяжелела, одеревенела, и он услышал, как бормочет неловко:
– Элисон… я знаю, это тяжело…
Его прервал рев полуторатонного грузовика, несущегося по дороге. Элисон поспешно отстранилась и выпрямилась. Дину обернулся, когда грузовик проехал мимо. В кузове сидели индийские солдаты в тюрбанах и шортах цвета хаки.
Звук мотора затих, и момент миновал. Элисон вытерла лицо, откашлялась.
– Пора домой, – сказала она, поворачивая ключ в замке зажигания. – Ты, должно быть, устал.
Долгожданные мобилизационные предписания прибыли наконец-то в середине февраля. Харди узнал одним из первых и примчался к Арджуну.
– Йаар, ты слышал? – Было еще не поздно, и Харди не стал стучаться. Он толкнул дверь и заглянул в комнату: – Арджун, ты где?