Арджун вслед за танцовщицей поднялся по узкой лесенке. Комната у нее была маленькая, с низким потолком. Она медленно раздела его, подцепляя ногтями завязки его чуридар. Когда он потянулся к ней, женщина со смехом оттолкнула руку:
– Погоди.
Она заставила его лечь на кровать лицом вниз и начала втирать масло ему в спину, пробегая кончиками пальцев по позвонкам, словно повторяя ритм танцевальных шагов. Потом легла рядом, все еще одетая. Он вновь потянулся к ее груди, и она вновь оттолкнула руку:
– Нет, не так.
Она сама распустила завязки на шароварах и впустила его в свое тело, с улыбкой наблюдая, как он ложится сверху. Когда он кончил, она стремительно выскользнула из-под него, словно ничего особенного не произошло, даже завязки как будто сами собой вернулись на место.
Приложив палец к подбородку Арджуна, она чуть запрокинула его голову и наморщила губы, словно разглядывала очаровательного малыша.
– Какой молоденький, – проговорила она. – Совсем мальчик.
– Мне двадцать три, – возразил он.
– Выглядишь на шестнадцать, – усмехнулась танцовщица.
Когда Элисон сообщила новость о смерти родителей Сая Джону, он ответил лишь слабой улыбкой. Затем последовала серия вопросов, заданных почти шутливо, как будто ужасное происшествие, о котором шла речь, было лишь эфемерной возможностью, просто воображаемая гипотеза, которую Элисон выдвинула, чтобы объяснить длительное отсутствие родителей за обеденным столом.
Элисон ужасно боялась, что весть может плохо подействовать на дедушку, и потому приложила огромные усилия, чтобы успокоиться, нанесла макияж на мертвенно-бледное лицо и повязала косынкой растрепанные волосы. И попыталась подготовиться к любой неожиданности. Но детская улыбка дедушки оказалась выше ее сил. Она вскочила и выбежала из комнаты.
Сая Джону было под девяносто. Привычка к утренним прогулкам поддерживала его силы, и старик был в относительно добром здравии. На слух он не жаловался, и хотя зрение у него всегда было неважным, Сая Джон все еще был в состоянии гулять по дому и окрестностям. До несчастного случая его преклонный возраст сказывался только в забывчивости. Он частенько забывал, что ему сказали несколько минут назад, но зато мог припомнить в мельчайших деталях события сорока-, а то и пятидесятилетней давности. Несчастье ускорило эти процессы, Элисон видела, что, вопреки его притворному спокойствию, известие о смерти ее родителей отложилось в памяти дедушки. Но реакция его мало чем отличалась от реакции ребенка на неприятный шум, он, образно говоря, затыкал уши пальцами, чтобы заслониться от того, что не желает знать. С каждым днем Сая Джон говорил все меньше и меньше. Обедали они вместе с Элисон, и старик, сидя за большим столом, всегда молчал. Если же обращался порой к Элисон, то каждую фразу начинал с “Когда Мэтью вернется…” или “Нужно не забыть сказать Эльзе…”
Поначалу Элисон в ответ на это взрывалась, хлопала ладонями по полированной столешнице и повторяла несколько раз подряд: “Мэтью
Казалось неприличным, даже непристойным – как такое вообще возможно для родителя? – что он столь равнодушно реагирует на непомерную утрату. Но со временем Элисон осознала, что ни ее крики, ни удары по столу не производят никакого эффекта, оставалось разве что накинуться на старика с кулаками – протаранить защитный покров помутненного сознания, которым он окутал себя. Она заставляла себя обуздывать гнев, но это далось ей дорогой ценой, она поняла, что не за горами новая потеря – дедушки. Она и Баба, как Элисон называла деда, всегда были очень близки. А теперь ее будто вынуждали признать, что он больше не является разумным существом, что взаимная радость от общения утрачена навсегда, что тот, кто всегда был неистощимым источником поддержки, сейчас, когда поддержка ей особенно нужна, сам превратился в обузу. Из всех предательств, какие он мог совершить, именно это казалось ей самым ужасным – что он стал ребенком в тот момент, когда она осиротела. Такого Элисон и представить никогда не могла.
Эти недели были бы невыносимы, если бы не одна радость. Несколько лет назад Сая Джона посетила прихоть – взять под опеку одного из детей с плантации, “того мальчика, что вечно болтается вокруг дома”, Илонго. Мальчик продолжал жить со своей матерью, но Сая Джон оплачивал его обучение в школе в соседнем городке Сунгай Паттани. Потом он отправил его в техническое училище в Пенанг, и Илонго выучился на инженера-электрика.
Сейчас Илонго исполнилось двадцать лет, это был медлительный и тихий парень, но внушительного роста и телосложения. Закончив учебу, Илонго вернулся в Морнингсайд; мать его теперь жила в маленьком доме с жестяной крышей у границы усадьбы.