Арджун почувствовал, как кровь бросилась в лицо. В этом искреннем простодушном выражении доверия было нечто необъяснимо трогательное. Он потерял дар речи.
Однажды в одной из их бесед в Чарбаге подполковник Бакленд сказал, что для людей поколения его отца компенсацией за тяготы службы в Индии становились особые узы с “рядовыми”. Эти отношения, сказал он, совершенно иного рода, чем в регулярной британской армии, взаимная преданность индийского солдата и английского офицера одновременно настолько сильна и настолько необъяснима, что ее можно понимать только как своего рода любовь.
Арджун вспомнил, как странно прозвучало это слово из уст сдержанного командира и как он сам едва сдержал усмешку. Казалось, что “солдаты” в этих рассказах – лишь абстрактные тени, безликая масса, вечные дети – капризные, непредсказуемые, отчаянно храбрые, слепо преданные, склонные к чрезмерному проявлению чувств. Тем не менее он знал, что это правда, даже ему самому по временам казалось, что все это, все черты “солдата” воплощены в конкретном человеке – Кишане Сингхе, а то, что соединяет их двоих, и в самом деле похоже на любовь. Невозможно определить, в какой степени это зависело от самого Кишана Сингха, а насколько стало результатом особой близости их образа жизни; или, возможно, это следствие чего-то совсем иного, и Кишан Сингх является чем-то большим – воплощением древней истории, страны, может, он зеркало, в котором Арджун видит самого себя?
На один жуткий миг Арджун увидел себя на месте Кишана Сингха – денщиком, стоящим на коленях перед офицером в смокинге, полирующим его туфли, лезущим в брюки заправить рубашку, проверяющим, застегнута ли ширинка, выглядывающим из-под раздвинутых офицерских ног, прося о защите. И Арджун стиснул зубы.
Наутро после приезда Дину взял велосипед и поехал взглянуть на руины святилища на склоне Гунунг Джерай. Элисон нарисовала карту, по которой он ориентировался, большую часть пути тропа от Морнингсайд-хаус вела вверх, и Дину пришлось несколько раз слезать с велосипеда, катя его по крутому склону. Пару раз он свернул не туда, но в итоге выбрался ровно к тому месту, где Элисон в прошлый раз оставляла машину. Внизу журчал ручей, и вокруг все было в точности как он запомнил – брод, выложенный плоскими камнями. Чуть ниже по склону ручей образовал озерцо, окруженное массивными валунами. На дальней стороне виднелась тропинка, ведущая в джунгли.
Правая нога к этому времени разнылась. Он повесил кофр с камерой на ветку и спустился к заводи. Один из валунов на берегу напоминал удобное кресло. Дину сбросил туфли, закатал брюки до колен и погрузил ноги в прохладную стремительную воду.
Дину сомневался, ехать ли в Малайю, но сейчас был рад, что сбежал из Рангуна, что сбежал от забот Киминдайна и постоянных тревог по поводу семейного бизнеса. А вдобавок такое облегчение оказаться вдали от политической борьбы, поглотившей, казалось, всех его друзей. Он знал, что отец хочет, чтобы Элисон продала Морнингсайд, – ей не справиться с плантацией и усадьбой в одиночку, и рано или поздно поместье ждет разорение. Но, насколько Дину мог судить, дела в Морнингсайде шли довольно неплохо и Элисон полностью контролировала ситуацию. Непохоже, что она нуждалась в его советах, но все равно он был рад находиться здесь. Это давало возможность все хорошенько обдумать, в Рангуне он был всегда слишком занят – политикой, журналом. Ему уже двадцать восемь, и пора определиться, что для него фотография – просто хобби или работа.
Он закурил, и только досмолив сигарету почти до конца, подхватил камеру и перешел через ручей. Тропа заросла сильнее, чем ему помнилось, кое-где пришлось продираться через подлесок. Выбравшись на поляну, Дину снова поразился безмятежной красоте этого места: цвет поросших мхом чанди был даже ярче, чем осталось в памяти, открывающийся вид еще грандиознее. Не теряя времени, он установил штатив. Он отснял две пленки, а когда вернулся в Морнингсайд, солнце уже садилось.
Дину вернулся туда на следующее утро, и еще через день. Теперь он действовал по заведенному порядку: выезжал рано утром, прихватив пару роти на ланч; добравшись до ручья, некоторое время бездельничал, сидя на своем любимом камне и болтая ногами в воде. Потом карабкался к поляне и устанавливал оборудование. В обед делал долгий перерыв и ложился вздремнуть в тени одного из чанди.