Однажды утром, не задерживаясь у святилища, он прошел дальше, чем обычно. Продираясь через лес, заметил какой-то бугорок невдалеке. Дину протоптал тропинку в зарослях и оказался перед еще одной руиной, сооруженной из того же материала, что и чанди, латерита, но совсем другой формы – грубый восьмиугольник в плане, поднимающийся вверх подобно ступенчатой пирамиде или зиккурату. Несмотря на величественный план, сама постройка была скромного размера, не выше Дину. Он осторожно вскарабкался по мшистым камням и на верхушке обнаружил большой квадратный камень с прямоугольным отверстием посередине. Заглянув внутрь, он увидел на дне лужицу дождевой воды. Бассейн был правильной формы и отсвечивал металлическим блеском, как древнее зеркало. Дину сделал снимок – один кадр, навскидку – и сел выкурить сигарету. Для чего это отверстие? Было ли это основанием скульптуры – гигантского улыбающегося колосса? Неважно, сейчас это просто дыра, заселенная семейством крошечных зеленых лягушек. Он посмотрел на свое колеблющееся отражение, и лягушки оскорбленно заквакали.
Тем вечером, вернувшись домой, он спросил Элисон:
– Ты знаешь, что там есть еще одна развалина, вроде пирамиды, чуть дальше в джунглях?
– Да, – кивнула она. – И еще несколько. Увидишь, если поднимешься дальше.
Следующий поход подтвердил ее слова. Поднявшись выше по склону, Дину наткнулся, в прямом смысле, на платформу из латеритовых блоков площадью футов десять – вероятно, фундамент маленького святилища. На полу отчетливо был виден план храма, выложенный, как по эскизу архитектора, линией квадратных амбразур, отмечавших расположение ряда колонн. Через пару дней он нашел еще одну, гораздо более странную руину – сооружение, которое казалось застывшим внутри взрыва, словно реквизит в фотографической иллюзии. Баньян пустил корни внутри храма и, разрастаясь, раздвинул стены, прихватив соседние блоки каменной кладки. Дверной проем раскололся надвое, как будто на пороге взорвалась бомба. Один каменный столб опрокинулся, а другой, обернутый в клубок лиан, унесло на несколько футов над землей.
Иногда, забираясь в развалины, Дину слышал шорох или долгое шипение. Порой верхушки деревьев начинали трепетать, словно под порывом ветра. Подняв голову, Дину видел стайки мартышек, опасливо разглядывавших его с ветвей. А однажды слышал пронзительный рык – наверное, леопарда.
По мере того как его отношения с руинами становились все глубже, Дину начал замечать, что взгляд останавливается на том месте, где некогда стояло главное изображение храма, руки будто сами тянулись к нише, куда клали подношения из цветов, он начал осознавать границу, за которую нельзя ступить, не сняв обуви. Пересекая ручей, он больше не ощущал, будто входит на цыпочках в место странное и незнакомое, где жизнь и порядок уступили место тьме и теням. А вот возвращаясь в монотонную упорядоченность плантации, чувствовал, что попадает на территорию разрухи, осквернения гораздо более глубокого, чем разрушения времени.
Ближе к вечеру, стоя у штатива, сквозь щебет и гомон потревоженных птиц Дину расслышал звук автомобильного мотора и торопливо спустился к наблюдательному пункту, откуда через проем в зелени открывался вид на ручей внизу. К другому берегу подъезжала красная “дайтона” Элисон. Оставив штатив на месте, он поспешил вниз по тропинке.
Со дня своего приезда Дину почти не разговаривал с Элисон. Она уходила еще до рассвета, чтобы присутствовать на летучке, а когда возвращалась, он обычно уже фотографировал в горах. Они встречались только за ужином, где беседовать было неловко под безучастное молчание Сая Джона. Она как будто не понимала, как вписать гостя в заведенный порядок жизни на плантации, а Дину, со своей стороны, тяготился осознанием доверенной ему задачи. Он не забыл, что должен найти способ сказать Элисон, что отец хочет продать свою долю в Морнингсайде, но это казалось невозможным, когда она настолько поглощена горем и одновременно насущными заботами о том, чтобы удержать плантацию на плаву.
Когда Дину добрался до начала тропинки, Элисон уже перешла через ручей. Столкнувшись с ней лицом к лицу, Дину не мог придумать, что сказать, и начал шарить в карманах в поисках сигарет.
– Пойдем домой? – выдавил он наконец, зажав сигарету в зубах и чиркая спичкой.
– Я думала, заеду посмотрю, как у тебя дела.
– Я как раз настраивал камеру…
Они пошли к поляне, где перед чанди был установлен штатив.
– Можно посмотреть, как ты фотографируешь? – спросила Элисон.
Дину колебался, поднося сигарету к губам, он щурился сквозь дым. Словно почувствовав его сомнения, Элисон добавила:
– Ты против? Я тебе помешаю?
– Нет. Не то чтобы… ты мне не помешаешь, но… Просто когда я снимаю, я должен быть предельно сосредоточен… иначе получится ерунда… Это как с любым другим делом, ты же понимаешь… и это трудно, если ты будешь смотреть.
– Ясно. – Бесстрастные нотки в голосе означали, что она восприняла его слова как категорический отказ. – Что ж, тогда я пойду.
– Нет-нет, – заторопился он, – пожалуйста, останься… Но можно я сделаю несколько снимков с тобой?