Арджун решил поделиться сомнениями с подполковником Баклендом. Он рассказал про инцидент в чайной и посоветовал, чтобы контакты рядовых с местным индийским населением проходили под более тщательным присмотром старших по званию. Подполковник внимательно выслушал, прервав, только чтобы одобрительно кивнуть:
– Да, ты прав, Рой, с этим надо разобраться.
Однако после разговора с командиром встревоженность Арджуна лишь усилилась. У него было ощущение, что подполковник не понял, почему его так оскорбляет слово “наемник” применительно к себе, в голосе Бакленда звучало удивление, что такой разумный человек, как Арджун, может обидеться на нечто, что является всего лишь констатацией факта. Как будто подполковник знал о нем что-то, чего сам Арджун не знал или не хотел признавать. Арджун со смущением понимал, что он запутался. Словно ребенок, который обиделся, выяснив, что всю жизнь говорил прозой, а не стихами.
Подобные переживания были такими необычными, вызывали такие неуместные чувства, что и Арджун, и остальные офицеры редко решались о них заговаривать. Они всегда знали, что их страна бедна, но никогда не считали себя частью этой нищеты, ведь они были привилегированным слоем, элитой. Открытие, что они тоже бедняки, стало откровением. Словно засаленная завеса снобизма мешала им увидеть то, что прямо перед глазами, – пусть они никогда не голодали, но они тоже нищие, поскольку их страна нищая, а их представление о собственном благополучии было заблуждением, порожденным невообразимой степенью бедности на их родине.
Странно, но эти переживания даже в большей мере, чем Арджуна, затронули и настоящих фоджи – служак во втором и третьем поколении.
– Но ведь твои отец и дед бывали здесь, – говорил Арджун Харди. – Это же они помогали колонизации этих земель. Они, должно быть, видели то же, что видели мы. Неужели они никогда не говорили об этом?
– Они смотрели на это другими глазами, – вздыхал Харди. – Они были неграмотной деревенщиной. Вспомни, мы ведь первое поколение образованных индийских офицеров.
– Пусть так, но у них же были глаза и уши, они же общались с местными?
– Правда в том, приятель, что им не было дела, им было наплевать, единственное, что их по-настоящему интересовало, это их собственная деревня.
– Как такое вообще возможно?..
И в последующие недели Арджун часто задумывался: может, именно его поколение выбрали, чтобы оно поплатилось за эту эгоистичную неспособность видеть дальше собственного носа.
С каждым днем, что он проводил в горах, Дину замечал, как меняются его фотографии. Как будто его глаза привыкали к необычным ракурсам, тело приспосабливалось к новым временным ритмам. Его первые снимки чанди были нескладными, с плотной композицией, с потрясающими видами. Он видел это место как средоточие визуальных эффектов – джунгли, горы, руины, резкие вертикали деревьев, наложенные на размытые горизонтали далекого моря, и он старался втиснуть в кадр все эти элементы. Но чем больше времени он проводил на горе, тем меньшее значение имел фон. Масштабность пейзажа одновременно сжимала и расширяла поляну, на которой стояли чанди, она становилась маленькой и уютной, но пропитанной ощущением времени. Вскоре Дину уже не видел больше ни гор, ни лесов, ни моря. Он все ближе и ближе перемещался к чанди, следуя за зернистостью латерита и узорами мха, покрывавшего его поверхность, пытаясь поймать в кадр причудливо чувственные формы поганок, проросших в стыках камня.
Ритм работы менялся неподвластным ему образом. Проходили часы, прежде чем Дину делал единственный снимок, он бродил между камерой и объектом десятки раз, он выставлял значение диафрагмы все меньше и меньше, экспериментировал с длинными выдержками – по несколько минут, порой до получаса. Он словно превращал свою камеру в глаза ящериц, что греются на солнце, замерев на плитах чанди.
Много раз за день необъяснимая суматоха поднималась в окружающих лесах. Стаи птиц с криками срывались с деревьев и метались в небе, только чтобы вновь опуститься ровно на те ветви, откуда взлетели. Каждый такой шум казался Дину предзнаменованием появления Элисон, и пока он прислушивался к причине переполоха – иногда хлопок в карбюраторе грузовика в поместье, иногда идущий на посадку самолет, – чувства его обретали поразительную сонастроенность со звуками леса. Стоило деревьям затрепетать, как он отрывался от работы, напряженно пытаясь уловить шум мотора “дайтоны”. Часто сбегал вниз по тропинке к прогалу в зарослях посмотреть на брод. От разочарования он клял себя последними словами – ну каким надо быть идиотом, чтобы вообразить, будто она решит снова приехать, памятуя о прошлом разе? Да и в любом случае, зачем ей тащиться сюда, если они увидятся за ужином?