Казалось, что те долгие часы, что он провел, настраивая взгляд на восприятие гор, были неосознанной подготовкой именно к этому – к Элисон. Он подолгу думал, куда ее поставить, у какой стены, рядом с какой частью постамента, представлял ее сидящей прямо, прислонившейся к косяку, одна нога вытянута вперед, а другая согнута в колене. В зазоре между ее ногами он замечал полоску на изрытой поверхности латерита или мягкую кучку мха, словно визуальные отголоски изломов, бороздок и изгибов ее тела. Но материальность ее присутствия быстро расстраивала эти тщательно выстроенные композиции. Как только ее тело оказывалось там, где он хотел, что-нибудь тут же виделось не так, он хмурился в свой квадратный холст из матового стекла и возвращался к ней, вставал на колени, мягко погружая кончики пальцев в упругую твердость ее бедер, выискивая мельчайшие изменения в положении лодыжек. Раздвигая ее ноги чуть шире или сводя чуть ближе, он проводил пальцем по треугольной выпуклости лобка, иногда приглаживая его завитки, иногда взъерошивая. В неестественной четкости его видоискателя эти детали, казалось, приобретали монументальное значение, и, стоя на коленях между ее ног, он смачивал палец, чтобы нарисовать тонкий влажный след, поблескивающую ниточку.
Она смеялась над напряженной серьезностью, с которой он производил эти интимные ласки, только чтобы рвануть обратно к камере. Когда пленка заканчивалась, она останавливала его, прежде чем он заряжал другую:
– Нет. Хватит. Сейчас иди сюда.
Элисон нетерпеливо стягивала с него одежду – рубашку, которая вечно была аккуратно заправлена в брюки, майку.
– Почему ты не можешь снять это, когда я прихожу, как делаю я?
– Я не могу, Элисон… – угрюмо ворчал он. – Я не такой…
Она заставляла его сесть на каменную плиту, а затем освобождала его от брюк. Укладывала его навзничь на камень. Он закрывал глаза, сплетал пальцы под головой, пока она опускалась на колени между его ног. Когда в голове прояснялось, он видел, как она улыбается ему блестящим ртом, словно львица над добычей. Черты были совершенны, насколько это вообще возможно, – горизонтальные плоскости лба, бровей и губ, идеально уравновешенные вертикалью прямых черных волос и полупрозрачными нитями, тянущимися от губ.
В его глазах она видела отражение мыслей и, громко расхохотавшись, восклицала:
– Ну уж нет. Этот кадр ты увидишь исключительно в своей голове.
А потом быстро, но тщательно он одевался, заправлял рубашку в брюки, застегивал ремень, завязывал шнурки на парусиновых туфлях.
– Зачем это? – поддразнивала она. – Тебе же сейчас опять придется все это снимать.
Он отвечал серьезно, без улыбки:
– Я должен, Элисон… Когда я работаю, я должен быть полностью одет.
Иногда ей надоедало долго сидеть. И, пока Дину настраивал камеру, она разговаривала сама с собой, перемежая слова на малайском, тамильском и китайском, вспоминала мать с отцом, думала вслух о Тимми.
– Дину, – выкрикнула она однажды в злобном раздражении, – у меня такое чувство, что когда ты смотришь на меня через свою чертову камеру, ты обращаешь на меня больше внимания, чем когда лежишь со мной.
– И почему это плохо?
– Я не просто объект, на который надо наводить объектив. Иногда кажется, что я нужна тебе только за этим.
Увидев, что Элисон всерьез огорчена, он оставил штатив и подсел к ней.
– Так я вижу тебя больше, чем любым другим способом, – сказал он. – Разговаривай я с тобой часами, не мог бы узнать тебя лучше. Я не имею в виду, что это лучше, чем разговоры… просто это мой способ – мой способ понимать… Ты не должна думать, будто мне это легко… Я никогда не снимал портреты, они меня пугали… Такая близость… так долго находиться в чьем-либо обществе – я никогда не хотел делать портреты, а уж обнаженные тем более. Это для меня впервые, и это нелегко.
– Мне это должно польстить?
– Не знаю… Но чувствую, что фотографии помогли мне узнать тебя… И я понял, что ты лучше всех, кого я знаю.
Она весело рассмеялась.
– Только потому, что сделал несколько фотографий?
– Не только.
– Почему тогда?
– Потому что это самый интимный способ узнать кого-либо… или что-либо.
– Ты хочешь сказать, что не узнал бы меня, если бы не камера?
Дину, нахмурившись, посмотрел на свои руки.
– Я могу сказать вот что. Если бы я не провел столько времени с тобой здесь, фотографируя… Я не смог бы сказать с такой определенностью…
– Что?
– Что я влюблен в тебя.
Она от неожиданности выпрямилась, но, прежде чем смогла заговорить, Дину продолжил:
– И еще я знаю…
– Что?
– Что хочу, чтобы ты вышла за меня замуж.
– Замуж! – Она опустила подбородок на колени. – С чего ты взял, что я захочу замуж за того, кто может разговаривать со мной только через объектив?
– То есть нет?
– Я не знаю, Дину. – Элисон нетерпеливо тряхнула головой. – Зачем жениться? Разве нам плохо так?
– Я хочу жениться – чтобы не только так.
– Зачем все портить, Дину?
– Потому что я хочу…