– Ты совсем не знаешь меня, Дину. – Она с улыбкой погладила его по голове. – Я совсем не похожа на тебя. Я своенравна, я избалованна, брат вечно называл меня вздорной. Если бы мы поженились, ты уже через неделю возненавидел бы меня.
– Полагаю, об этом мне судить.
– И для чего нам жениться? Тимми тут нет, как нет больше и моих родителей. Ты видишь, в каком состоянии мой дедушка.
– Но что, если… – Он чуть наклонился и положил ладонь ей на живот. – Что, если тут ребенок?
Она пожала плечами:
– Тогда и посмотрим. А сейчас давай просто наслаждаться тем, что имеем.
Вскоре после их первой встречи, во время которой не было произнесено ни слова, Дину понял, что между ним и Илонго существует некая связь – связь, о которой известно Илонго, но о которой сам он не подозревает. Это понимание возникало постепенно, из последовавших после бесед, подпитываемых вопросами и случайными намеками – интересом Илонго к дому Раха в Рангуне, его вниманием к семейным фотографиям, тем, как словосочетание “твой отец” в его устах постепенно преобразовалось в просто “отец”.
Дину понимал, что его подготавливают – однажды Илонго решит, что момент настал, и тогда поведает о чем-то важном. Странно, но любопытства Дину почти не испытывал, и не только потому, что был целиком сосредоточен на Элисон, но еще из-за самого Илонго. Было в нем что-то настолько внушающее доверие, что Дину не волновался, признавая за ним верховенство.
Если не считать Элисон, Дину видел Илонго чаще, чем кого-либо еще в Морнингсайде, и зависел от него во множестве мелочей – отправить письма, обналичить чек, одолжить велосипед. Когда он решил обустроить темную комнату, именно Илонго помог найти в Пенанге подержанное оборудование.
В одно из воскресений Дину поехал вместе с Илонго в еженедельный тур в Сунгай Паттани с Сая Джоном. Они, как всегда, заглянули в ресторан Ах Фатта, где Сая Джон вручил свой обычный конверт.
– Я делаю это ради своей жены, – сказал он Дину. – Она была хакка[130], по обеим линиям. И всегда говорила, что я тоже хакка, просто никто не мог подтвердить, поскольку я не знал своих родителей.
Потом Дину с Илонго повезли Сая Джона в церковь Христа Царя в пригороде. Церковь была светлой и нарядной, с высоким беленым шпилем и отделанным полированными деревянными балками фасадом. В тени цветущего дерева собралась празднично одетая паства. Ирландский священник в белом облачении увел Сая Джона, похлопывая его по спине:
– Господин Мартинс! Как вы себя чувствуете сегодня?
Дину с Илонго пошли на утренний сеанс в кинотеатр, посмотрели Эдварда Дж. Робинсона в “Я есть Закон”. На обратном пути, забрав Сая Джона, заехали к матери Илонго на миску лапши.
Мать Илонго, преждевременно сгорбившаяся, была близорука. Пока Илонго их знакомил, Дину догадался, что она уже знает, кто он такой. Она попросила Дину подойти поближе и коснулась его лица потрескавшимися мозолистыми пальцами. И сказала на хиндустани:
– Мой Илонго гораздо больше похож на твоего отца, чем ты.
Какой-то частью сознания Дину совершенно точно понял, о чем она говорит, но ответил как будто бы в шутку:
– Да, верно. Я и сам вижу сходство.
За исключением этого напряженного момента, визит прошел благополучно. Сая Джон казался необычайно бодрым, почти прежним. Все съели по несколько порций лапши, а в конце трапезы мать Илонго подала густой молочный чай в стеклянных стаканах. Уходя, все чувствовали – и это вовсе не было неловким, – что визит, начавшийся как встреча незнакомцев, странным образом перерос – и по интонациям, и по характеру беседы – в семейное примирение.
По пути домой они сидели все вместе на переднем сиденье грузовика, Илонго за рулем, а Сая Джон посередине. Илонго явно расслабился, как будто преодолел какое-то препятствие. Но Дину трудно было уложить в голове мысль, что Илонго может быть его наполовину братом. Братом был Нил – тут статус был очевиден. С Илонго совсем иначе. Если уж на то пошло, Илонго был инкарнацией его отца – человеком, каким тот был некогда в юности, гораздо лучшим, чем тот человек, которого знал Дину. И в этой мысли нашлось некоторое утешение.
Тем вечером Дину впервые поделился своими подозрениями с Элисон. После ужина она потихоньку пробралась к нему в комнату, как порой делала, уложив дедушку спать. Посреди ночи она проснулась и увидела, что Дину сидит у окна с сигаретой.
– Что случилось, Дину? Я думала, ты спишь.
– Не мог уснуть.
– Почему?
Дину рассказал, как они заезжали в гости к матери Илонго и что та сказала. Потом пристально взглянул в глаза Элисон и спросил:
– Скажи, Элисон… мне все почудилось или в этом есть нечто?
Она молча пожала плечами, затянувшись его сигаретой.
Он повторил, более настойчиво:
– В этом есть зерно истины, Элисон? Если ты знаешь, то должна сказать мне…
– Я не знаю, Дину. Всегда ходили слухи. Но никто никогда ничего не говорил прямо – во всяком случае, мне. Ты же знаешь, как это бывает – есть вещи, о которых не говорят.
– А ты? Ты веришь в эти… слухи?
– Раньше не верила. А потом дедушка сказал кое-что, что заставило меня изменить мнение.
– Что именно?