– Что ты хочешь сказать, Кишан Сингх? Что жители деревни служили в армии из страха? Но этого не может быть, никто их не заставлял – или тебя, если уж на то пошло. Чего они боялись?
– Сахиб, – ласково проговорил Кишан Сингх, – страх бывает разный. Какой страх, к примеру, заставляет нас прятаться здесь? Страх перед японцами или страх перед британцами? Или страх перед самими собой, потому что мы не знаем, кого бояться больше? Сахиб, человек может бояться тени оружия так же сильно, как и самого оружия, и кто скажет, какой страх сильнее?
Арджуну на миг почудилось, что Кишан Сингх говорил о чем-то крайне диковинном, о порождении фантазии, об ужасе, который заставляет переделывать себя, изменять представление о своем месте в мире – вплоть до того, что перестаешь осознавать страх, сформировавший тебя. Сама идея о таком чудовищном страхе казалась дикой – как рассказы о том, что видели существа, которые давным-давно вымерли. Вот в этом, подумал он, и заключается разница между рядовыми и офицерами. Солдаты не обладают инстинктом действия, у них нет словаря, чтобы сформировать самосознание. Они обречены, как Кишан Сингх, оставаться непонятными для самих себя, вечно быть чужим орудием.
Но едва эта мысль обрела форму, как ее смыла волна адской боли. А следом явилась галлюцинация. В этом видении присутствовали он сам и Кишан Сингх – они были комками глины на гончарном круге. Его первого коснулась рука невидимого гончара, рука мяла его, сжимала, лепила его – и вот он стал чем-то, и рука гончара исчезла, он больше не чувствовал ее, он даже не помнил ее. А Кишан Сингх все крутился на своем круге, бесформенный кусок глины, влажный, податливый. Но именно эта податливость защищала его от рук гончара, неспособных сформировать из этой глины хоть что-то.
В полубреду Арджуна все преследовал этот образ бесформенного комка глины. Как могло случиться, что Кишан Сингх – необразованный, не понимающий своих побуждений – гораздо глубже осознает прошлое, чем он сам?
– Кишан Сингх, – прохрипел он, – воды…
Кишан Сингх поднес к его губам фляжку, и Арджун пил и пил, надеясь, что вода унесет назойливое видение. Но эффект оказался ровно противоположным. В голове заполыхали новые картины-вопросы. Что, если вся его жизнь – лишь результат страха, его выбор – результат страха, которого он никогда не осознавал? “Ланкасука”, его сестры Манджу и Бела, часы, которые он провел, сидя на подоконнике, восторг, охвативший его, когда он узнал, что принят в Военную академию, – не было во всем этом никакого страха. Он всегда думал, что его жизнь ничем не отличается от любой другой человеческой жизни, никогда не сомневался в своей независимости, никогда не боялся, что кто-то выбирает за него. Но если все же жизнь его определяет какая-то внешняя сила, о которой он и понятия не имеет, то получается, что он никогда не действовал по собственной воле и не было у него никогда никакого самосознания. И все было ложью, иллюзией. И если так, то где ему искать себя?
Дороги на следующее утро были еще более забитыми, чем накануне. Но, похоже, только их машина ехала на север, все прочие двигались в противоположном направлении – в сторону Куала-Лумпура и Сингапура. Люди оборачивались на них, когда они проезжали мимо, несколько раз их останавливали и с беспокойством спрашивали, понимают ли они, куда направляются.
Они проехали мимо десятков армейских грузовиков, многие из которых неслись по встречной полосе и гудели, требуя освободить дорогу. Приходилось подолгу тащиться по травянистой обочине, сбрасывая скорость до пятнадцати-двадцати миль в час.
В Сунгай Паттани они въехали лишь ближе к вечеру. Прошли всего сутки с тех пор, как они побывали тут, но город выглядел совсем иначе. Прошлым утром они застали его пустынным и призрачным, жители будто исчезли, все лавки стояли запертыми, сейчас же Сунгай Паттани поражал многолюдием. Город заполонили военные – австралийцы, канадцы, индийцы, англичане, но это были не бравые вояки, а измученные люди, собиравшиеся небольшими группками, словно бездомные оборванцы. Солдаты бродили по улицам, забросив винтовки на плечо, как рыболовные удочки, кто-то устроился в тени аркады торгового центра, некоторые ели прямо из банок и картонок, выуживая еду пальцами. Форма у всех мокрая и грязная, лица серые. В городских садах и скверах, где обычно играли дети, изможденные мужчины спали прямо на земле с оружием в руках.
Появились признаки мародерства: выбитые окна, выломанные ворота, сорванные с витрин магазинов ставни. Они увидели и самих мародеров, входящих и выходящих из взломанных домов, – солдаты и местные грабили лавки. Полиции не было видно. Гражданская администрация явно сбежала.
Дину постучал в окошко кабины:
– Илонго, прибавь газу. Давай убираться отсюда…
Только они выехали из города, как путь им перегородила группа солдат. Один наставил винтовку на грузовик. Дину увидел, что парень покачивается, еле держась на ногах, и крикнул:
– Не останавливайся, они пьяные…