Потом Арджун узнал, что Раджан родился в Малайе и все его познания об Индии были почерпнуты из рассказов родителей. То же было справедливо и в отношении всех работников плантаций: они сражались за страну, которой никогда не видели, за страну, которая вытолкнула их родителей и для которой они отрезанный ломоть. И от того их готовность выглядела еще более поразительной. Зачем им это? Каковы их мотивы? В их жизни было так много того, чего Арджун не понимал, да и не мог понять, – например, как они говорили о “рабстве”, всегда используя английское слово. Сперва Арджун думал, что для них рабство – термин в широком смысле, как метафора, – в конце концов, технически они не были рабами, и Раджан понимал это не хуже Арджуна. Тогда что они имели в виду? Что значит быть рабом? Когда Арджун задавал этот вопрос, Раджан никогда не отвечал прямо. Он начинал рассказывать, как они работали на плантации – каждое действие постоянно контролировалось, за ними следили, надзирали: ровно столько-то унций удобрения заталкивалось ровно таким образом в отверстие, которое было ровно столько-то дюймов шириной. Не то чтобы тебя превратили в животное, говорил Раджан, – нет, потому что даже у животных есть их инстинкт независимости. Тебя превращали в машину, отнимали разум и заменяли его часовым механизмом. Ничего нет страшнее.
А Индия – чем была для них Индия? Страна, за свободу которой они сражались, земля, которой никогда не видели, но за которую готовы были умереть? Знают ли они о нищете, голоде, от которых бежали их родители? Знают ли об обычаях, которые не позволят им пить воду из одного колодца с представителями высшей касты? Ничто из этого для них не существовало, ничего подобного они никогда на себе не испытали, да даже и вообразить такого не могли. Индия для них была сияющей вершиной за горизонтом, священным символом – метафорой свободы в том же смысле, в каком рабство было метафорой плантации. Что же они найдут там, за горизонтом? – размышлял Арджун.
И, задавая себе этот вопрос, Арджун начал смотреть на себя их глазами – профессионал, наемник, который никогда не сможет смыть позорного пятна своего прошлого, не сможет избавиться от цинизма, что пропитал его сознание. Он понял, почему они думали о нем с презрением, почему видели в нем врага, – да потому что он ведь и вправду не сражался на их войне, потому что не верил так, как верили они, потому что их мечты не были его мечтами.
Это Раджан привел Кишана Сингха обратно – со связанными руками, с трудом ковыляющего через подлесок. Состояние Кишана Сингха было таким, что он не смог убежать далеко. Раджан нашел его скорчившимся под навесом, он молился, содрогаясь всем телом.
Раджан толкнул Кишана Сингха, бедняга упал на колени.
– Встань, – приказал Арджун. Он не мог видеть Кишана Сингха в таком виде. – Встань, Кишан Сингх.
Раджан ухватил пленного за ворот и поднял на ноги. Кишан Сингх был настолько истощен, что тело его походило на куклу из палочек, сломанную марионетку.
Раджан ничего, кроме презрения, по отношению к дезертиру не чувствовал. В упор глядя на Арджуна, он спросил:
– И что вы теперь с ним сделаете?
Никаких “сэр” или “сахиб”, и не “что с ним делать?”, а “что
– Мы должны организовать военный трибунал, – сказал он.
– Здесь?
– Да, – кивнул Арджун. – Существует порядок. Мы должны его соблюдать.
– Порядок? Здесь? – В голосе Раджана звучала откровенная издевка.
Арджун понимал, что Раджан пытается вывести его на чистую воду перед всем отрядом. Он шагнул к Раджану вплотную и с высоты немаленького своего роста посмотрел сверху вниз на бойца:
– Именно так. Порядок. И мы должны его уважать. Так устроена армия, и этим она отличается от уличной банды.
Раджан пожал плечами, облизнул губы.
– Но где? – огляделся он. – Где вы собираетесь устроить этот трибунал?
– Вернемся в тиковый лагерь, – сказал Арджун. – Там будет удобнее.
– В лагерь? Но если нас выследили?
– Пока нет. Пошли.
Лагерь находился в часе пути, это позволит выиграть хоть немного времени.
– Становись, – скомандовал Арджун.
Он не хотел видеть, как Кишана Сингха волокут со связанными за спиной руками.
Начался дождь, и когда они добрались до лагеря, все промокли насквозь. Арджун направился прямо к таи. Под помостом было сухо, хижина защищала от дождя. Раджан завел туда Кишана Сингха, тот рухнул на землю, потом, дрожа, сел на корточки.
– Здесь, – решил Арджун. – Здесь мы проведем слушания.
Раджан притащил из таи стул, поставил перед Арджуном.
– Прошу, сэр, – с подчеркнуто издевательской любезностью проговорил он. – Раз уж вы у нас судья.
– Начнем, – не обращая внимания на его тон, распорядился Арджун.
Он пытался растянуть процедуру, задавал вопросы, входил в детали. Но факт дезертирства был налицо, обсуждать не было смысла. Когда он попросил Кишана Сингха сказать что-нибудь в свою защиту, тот смог лишь взмолиться, сложив ладони перед грудью: