Последние несколько миль до Сагайна они прошли пешком и сели на паром через Иравади. К их огромному облегчению, Сагайн не изменился. Мирные прекрасные холмы, усеянные тысячами белых пагод. На подходе к монастырю Долли ускорила шаг. У входа она крепко обняла Дину, и Эвелин увела ее внутрь. На следующий день, когда Дину пришел повидаться с матерью, она встретила его уже в шафрановых одеждах и с выбритой головой. Долли светилась радостью.
Они условились, что Дину вернется через год навестить мать. В назначенное время он приехал из Лойко, еще раз проделав весь длинный путь. Долго ждал у ворот монастыря. Наконец к нему вышла Эвелин, ласково улыбнулась:
– Твоя мама покинула нас месяц назад. Мы не смогли сообщить из-за беспорядков. Но ты не волнуйся, все случилось очень быстро, она не страдала.
В 1955-м в Лойко умер До Сай. К тому времени он стал главой огромной общины и влиятельным руководителем, настоящим вождем. Тысячи людей оплакивали его. Для Дину До Сай был и наставником, и родителем, его смерть стала огромным ударом. Вскоре Дину решил вернуться в Рангун.
Середина 1950-х была относительно спокойным временем в Бирме. Беспорядки затихли, правительство было демократически избранным. У Тиха Со стал редактором одной из ведущих бирманских газет и достаточно влиятельной фигурой в Рангуне.
Оказавшись в столице, Дину навестил старого друга. Из худого долговязого парня тот превратился в корпулентного, солидного мужчину, носил пестрые лоунджи и свободные домотканые рубахи и не выпускал из зубов трубку. Он устроил Дину фотографом в своей газете. Позже, когда Дину нашел подходящее место для студии, У Тиха Со одолжил ему денег на покупку.
Многие известные в довоенном Рангуне фотографы были японцами. После войны они закрыли свои студии и дешево распродавали оборудование. За годы жизни в Лойко Дину стал мастером по ремонту и восстановлению старой фототехники и теперь сумел за очень небольшие деньги создать собственную студию.
У Тиха Со посетил его одним из первых.
– Очень мило, очень, – одобрительно огляделся он, пыхнув трубкой. – Но ты ничего не забыл?
– О чем ты?
– Вывеска. У студии должно быть название.
– О названии я не думал… – Дину посмотрел вокруг. Всюду, куда падал взгляд, он видел стекло: застекленные фотографии в рамках, витрины, объективы камер. – “Стеклянный Дворец”, – внезапно выпалил он, – вот так и назову…
– Почему?
– Это было любимое место моей мамы, – ответил Дину. – Она часто его вспоминала…
Название закрепилось, Дину быстро обрел известность. Четвертая принцесса ныне жила в Рангуне. Ее муж был художником. И оба регулярно посещали “Стеклянный Дворец”. Скоро у Дину было столько работы, что он едва справлялся. Ему понадобился помощник, и У Тиха Со порекомендовал свою родственницу, молодую женщину, которая нуждалась в подработке. Ею оказалась не кто иная, как Ма Тхин Тхин Айе – та самая девочка, которая приютила Дину в Рангуне в 1942-м. Ей было уже за двадцать, она училась в Рангунском университете, занималась бирманской литературой и писала диссертацию о “Хрониках Стеклянного Дворца” – знаменитом произведении девятнадцатого века, написанном в правление короля Бодопая, предшественника короля Тибо. Название студии Дину показалось Ма Тхин Тхин Айе счастливым совпадением, и она согласилась работать там.
Ма Тхин Тхин Айе – стройная, миниатюрная, изящная в каждом движении – ежедневно в четыре пополудни проходила по улице мимо аптеки к деревянным дверям, ведущим в “Стеклянный Дворец”. Остановившись снаружи, она выпевала имя Дину: “У Тун Пе!” – сообщая о своем появлении. В семь тридцать они с Дину закрывали студию, она уходила по той же улице, а Дину запирал двери и заворачивал за угол, к лестнице в свою квартирку.
Через некоторое время Дину обнаружил, что по утрам Ма Тхин Тхин Айе занимается не только исследованиями. Она была еще и писательницей. В Рангуне бурно развивалась культура небольших литературных журналов. Один из них опубликовал несколько ее рассказов.
Дину нашел их. И был крайне удивлен. Ее работы оказались новаторскими экспериментами, она по-новому осваивала бирманский язык, сочетая классицизм с просторечиями. Дину поразился богатству аллюзий, знанию диалектов, степени внимания к персонажам. На его взгляд, она достигла многого из того, к чему некогда стремился он сам, – целей, от которых давно отказался.
Дину настолько растерялся, что даже не смог сказать Ма Тхин Тхин Айе, как он восхищен ее рассказами. Вместо этого он начал поддразнивать ее – в своей серьезной, отрывистой манере.
– Тот твой рассказ, – сказал он. – Про улицу, где ты живешь… Ты говоришь, что люди на улице, они из разных мест… с побережья и с гор… Хотя в твоем рассказе они все говорят по-бирмански. Разве такое возможно?
Ее это нисколько не смутило.
– Там, где я живу, – спокойно произнесла она, – в каждом доме говорят на своем языке. У меня нет иного выбора, кроме как доверить своему читателю самому представить звуки каждого дома. Иначе я вообще не смогла бы написать о своей улице, а доверять читателю – это совсем не плохая идея.