– Но посмотри на Бирму, – не унимался Дину. – Мы сами по себе вселенная… Взгляни на наши народы – карен, кая, качин, шан, ракхайн, ва, па-о, чин, мон… Разве не чудесно было бы, если бы в твоих историях присутствовали все языки, все диалекты? Если бы читатель мог услышать всю бесконечную музыку? А?
– Но они и слышат, – возразила она. – Почему ты думаешь, что нет? Слово на странице – это как струна инструмента. Мои читатели слышат музыку каждый в своем разуме, и для каждого она звучит по-разному.
В этот период жизни фотография перестала быть страстью для Дину. Он выполнял лишь коммерческие заказы, студийные портреты и отпечатки с чужих негативов. Он уделял очень много времени и внимания тому, что делал, но не получал особого удовольствия – был просто благодарен, что обладает навыками, которыми можно заработать на жизнь. Когда его спрашивали, почему он больше не фотографирует вне студии, Дину отвечал, что его глаза отвыкли смотреть, что зрение зачахло от отсутствия практики.
Фотографии, которые он считал своей настоящей работой, он показывал редко. И в любом случае их было немного. Ранние отпечатки и негативы погибли в пламени, когда сгорел дом в Киминдайне, а снимки, которые он сделал в Малайе, остались в Морнингсайде. Все, что сохранилось, это несколько фотографий, сделанных в Лойко, – мать, До Сай, Реймонд и их родственники. Некоторые он вставил в рамки и повесил на стенах своей квартиры. Он стеснялся пригласить Ма Тхин Тхин Айе наверх посмотреть на них. Она была такой юной – больше чем на десять лет моложе него. Ему было важно, чтобы она не думала о нем дурно.
Прошел год, и каждый день Ма Тхин Тхин Айе входила в студию и выходила через дверь, ведущую на улицу. Однажды она сказала:
– У Тун Пе, знаешь, что самое трудное в моей работе?
– Что?
– Момент, когда я должна уйти с улицы и войти в дом.
– Почему? – нахмурился он. – О чем ты?
Она скрестила руки на коленях, в точности как серьезная студентка, каковой и была.
– Очень сложно объяснить. И тебе может показаться мелочью. Но я считаю, что это и есть тот момент, который обозначает разницу между классической и современной литературой.
– Надо же… Но почему?
– Понимаешь, в классической литературе все происходит снаружи – на улицах, площадях, на полях сражений, во дворцах и садах, то есть в местах, которые каждый может вообразить.
– Но разве ты пишешь не так?
– Нет, – рассмеялась она. – И по сей день, хотя я делаю это только в уме, для меня нет ничего труднее, чем войти в дом, вторгнуться, нарушить. Хотя все происходит только в моей голове, я боюсь – испытываю почти ужас – и тогда понимаю, что должна идти дальше, шагнуть через порог, в дом.
Он молча кивал. Дал себе время подумать, что она хотела сказать. И однажды днем купил на Мугал-стрит бирьяни и пригласил ее к себе.
Спустя несколько месяцев они поженились. Церемония была скромной, они пригласили лишь нескольких друзей. Потом Ма Тхин Тхин Айе переехала в квартиру Дину. Она отгородила себе угол, поставила там стол. Начала преподавать литературу в университете, а во второй половине дня по-прежнему помогала ему в студии. Они были счастливы в своем маленьком уединенном мире. Отсутствие детей не казалось большой бедой. Ее работа начала привлекать интерес, даже за пределами литературных кругов. Она стала одной из избранной группы бирманских писателей, чьего присутствия регулярно ждали на праздниках по всей стране.
Однажды утром До Тхин Тхин Айе занималась с подающим надежды молодым студентом в университете, когда совсем рядом раздались выстрелы. Подойдя к окну, она увидела, как по улице бегут сотни молодых мужчин и женщин, и многие из них в крови.
Студент оттащил ее от окна. Они спрятались под столом. Через пару часов их отыскал один из коллег До Тхин Тхин Айе. И они узнали, что произошел военный переворот. Власть захватил генерал Не Вин. Десятки студентов были застрелены прямо в университете.
Ни Дину, ни До Тхин Тхин Айе никогда непосредственно не занимались политикой. После переворота они затаились и ждали, пока ветер переменится. Прошло много лет, прежде чем они поняли, что эта гроза грянула надолго.
У Тиха Со арестовали, а его газету закрыли. Генерал Не Вин, новый диктатор, начал жонглировать валютой. Банкноты определенного номинала были объявлены необеспеченными; в одну ночь миллионы кьят превратились в макулатуру. Тысячи самых ярких представителей молодежи бежали в деревню. Повсюду вспыхивали бунты. Реймонд с сотнями сторонников ушли в подполье. На востоке у границ с Таиландом повстанцы дали наименование территориям, находившимся под их контролем, так возникло Свободное Государство каренов – Котулей, со столицей в прибрежном городе Манепло.