Дину подтолкнул локтем Джайю, указывая на фотографа и пару мужчин в темных очках.
– ВР, – усмехнулся он, – военная разведка. Будут снимать, потом доложат командованию. А завтра это посмотрит начальство.
Джайя заметила, что среди собравшихся много индийцев. Она спросила у Дину, тот рассмеялся в ответ:
– Ага, можешь быть уверена, этот факт не ускользнул от внимания режима… Официальные газеты регулярно описывают митинги как сборища злобных индийцев.
Вдруг толпа взревела.
– Вот она, – сказал Дину. – Аун Сан Су Чжи.
Над оградой появилось женское лицо, тонкие черты, волосы собраны в узел, в прическу вплетены белые цветы. Женщина была невероятно красива.
Аун Сан Су Чжи поприветствовала собравшихся взмахом руки и заговорила. Она говорила по-бирмански, и Джая не понимала. Но манера речи была совершенно не похожа на все, что она слышала прежде. Женщина постоянно смеялась, и в жестах ее была поразительная живость.
Смех – вот что делает ее столь притягательной, подумала Джайя. Отголоски смеха Аун Сан Су Чжи звучали в толпе вокруг нее. Несмотря на роящихся повсюду агентов контрразведки, не чувствовалось ни страха, ни напряжения. Наоборот – благодушие и радость, которые так не соответствовали мертвенности города за их спинами. Джайя поняла, почему так много людей связывают надежды с Аун Сан Су Чжи, в тот момент она почувствовала, что и сама готова сделать все, о чем бы ни попросили, невозможно было смотреть на эту женщину и хоть отчасти не влюбиться в нее.
На обратном пути к старенькой “шкоде” они с Дину молчали. Только уже в машине Дину сказал:
– Удивительно… я знал ее отца… знал немало политиков… многих из них сейчас считают героями… Но она единственный лидер, которому я всегда готов был поверить.
– Почему?
– Потому что лишь она, похоже, понимает, что такое политика…. Какой должна быть политика… Что необходимо противостоять тирании и коррупции, но одновременно точно так же необходимо противостоять и самой политике… Нельзя позволять ей пожирать всю жизнь, все существование. Для меня главный ужас унизительности нашего положения – не только в Бирме, но и во многих других странах – в том, что политика вторглась повсюду, ничего не пощадив… в религию, искусство, семью… Она завладела всем, и нет от нее спасения. А что, в конце концов, может быть более мелким и суетным, чем политика? Эта женщина понимает, только она, и это делает ее гораздо большим, чем просто политическим лидером.
– Но если это верно, – с сомнением проговорила Джайя, – тогда ей гораздо труднее достичь успеха, в роли политика?
– Но она уже успешна, – рассмеялся Дину. – Разве ты не видишь? Она сорвала маски с генеральских физиономий. Она показала им, до каких пределов готова дойти… и эти пределы стали тюрьмой в том числе для них. Она преследует их неустанно, каждое мгновение, она лишила их слов, идеологии. У них нет иной защиты от нее, кроме как назвать ее империалисткой… а это смехотворно, ведь это именно они возродили старые имперские законы, чтобы сохранить свою власть. Истина в том, что они проиграли и сами понимают это… Вот что повергает их в отчаяние – знание, что скоро им некуда будет прятаться… что это лишь вопрос времени, и скоро им придется дать ответ за все, что сделали.
Дину заехал за Джайей в отель, чтобы отвезти ее в аэропорт на той же старой “шкоде”.
По пути он сказал:
– Ты пробыла здесь семь дней, а мы ни разу не заговорили о моем отце.
– Правда, – виновато призналась Джайя.
– Расскажи о его последних днях, – попросил Дину. – Ты была с ним рядом?
– Да, и очень хорошо все помню. Незадолго до того скончалась моя двоюродная бабушка Ума. Им обоим было под девяносто…
Они умерли с разницей в несколько недель. Ума – первой, она умерла во сне, тело обнаружил Раджкумар. Новость вызвала большой шум, ей устроили государственные похороны, приехал губернатор. Семью деликатно отодвинули на задний план.
Раджкумар умер от сердечного приступа месяц спустя. Насколько помпезными были похороны Умы, настолько же скромными – похороны Раджкумара. Несколько друзей из бирманского храма отвезли его тело в крематорий, а потом Джайя и Бела развеяли прах над рекой.
– Я помню, как он всегда приговаривал, что для него Ганга совсем не то, что Иравади.
Взглянув на Дину, Джайя увидела, что он плачет, слезы текли по глубоким морщинам старческого лица. Она ласково взяла его за руку.
– Ты попросил рассказать о последних днях, но правда в том, что мой рассказ на самом деле очень сильно отличается от того, что я помню.
– А что ты помнишь?
– Я помню историю, которую рассказал мне мой сын.
– Твой сын? Не знал, что у тебя есть сын.
– Есть, он уже взрослый. Последние годы он живет в Америке.
– И какова его история?
Я был совсем маленьким, года четыре или пять. “Ланкасука” была и моим домом тоже, я жил наверху с матерью и двоюродной бабушкой, Белой. Раджкумар жил внизу, в квартире Умы, в маленькой комнатке рядом с кухней. Проснувшись поутру, я первым делом мчался вниз – поздороваться с ним.