В то утро я заглянул в комнату Раджкумара и увидел, что постель его не тронута. Я перепугался. Побежал через всю квартиру в спальню Умы, сказать, что прадедушка пропал.
Хотя Раджкумар жил в квартире Умы уже лет двадцать, не было никакой двусмысленности относительно совместного проживания или характера их отношений. Всем было понятно, что их близость – это чистая благотворительность, основанная на привязанности Умы к Долли. Ума была великодушной благодетельницей, а он – полунищим беженцем. Его присутствие в доме никоим образом не компрометировало Уму и не сказывалось на ее репутации женщины кристального самоограничения, вдовы, которая более полувека оплакивает своего мужа.
География апартаментов Умы отражала их отношения. Ума спала в хозяйской спальне, выходящей окнами в парк, а Раджкумар ютился в переоборудованной кладовке рядом с кухней. Только после обеда ему разрешалось заходить в комнаты Умы, и он всегда сидел на одном и том же месте – на большом диване с округлыми мягкими валиками. Так они прожили два десятка лет.
Но в то утро, влетев в спальню Умы, я, к своему удивлению, обнаружил, что Раджкумар лежит в ее постели. Они крепко спали, накрытые тонкой хлопковой простыней. Оба выглядели умиротворенными и очень уставшими, как будто отдыхали после тяжелой, изнурительной работы. Головы их были запрокинуты на подушки, а рты приоткрыты. Ровно такую позу принимают дети, когда в игре нужно изобразить умершего, – голова закинута, рот открыт, язык слегка торчит между губами. Так что вполне естественно, что я был испуган.
– Вы умерли? – заорал я.
Они проснулись разом, заморгали. Оба были страшно близоруки и принялись суматошно хлопать ладонями по кровати, переворачивать подушки, нашаривая свои очки. В процессе поисков простыня соскользнула, открыв их обнаженные тела. Кожа Умы выглядела мягкой и вся была покрыта тонким узором крошечных морщинок, на теле Раджкумара каждый волосок оказался белого цвета, и это создавало поразительно элегантный эффект на фоне смуглой кожи.
– А почему это, – как дурак пробормотал я, – вы без одежды?..
Они отыскали очки и натянули простыню обратно. Ума издала громкий булькающий звук, как грязевой вулканчик. Рот ее странно провалился, и, присмотревшись, я увидел, что и она, и Раджкумар без зубов.
Меня, как любого ребенка, завораживали зубные протезы, и я точно знал, куда Ума кладет свои на ночь. Большой стеклянный стакан с водой, чтобы случайно не перевернуть во сне, она ставила подальше от кровати.
Пытаясь помочь, я бросился к стакану, чтобы избавить стариков от хлопот и смущения, не вынуждать их вылезать голыми из кровати. Но, заглянув в стакан, я обнаружил там не один, а два зубных протеза. Более того, они каким-то образом так запутались, что их челюсти сцепились, каждая словно втиснулась внутрь другой, как будто зубы кусали друг друга.
Не оставляя стараний, я попробовал расцепить протезы. Но Раджкумар, теряя терпение, выхватил у меня стакан. И только засунув свои зубы в рот, он обнаружил, что протезы Умы зажаты в его. А затем, пока он сидел, недоуменно выкатив глаза на розовые челюсти, торчавшие у него изо рта, произошло нечто удивительное – Ума качнулась вперед и подхватила ртом собственные вставные зубы. Их рты прильнули друг к другу, и они закрыли глаза.
Я никогда раньше не видел поцелуя. В те времена в Индии подобные вещи вырезались из поля зрения невидимыми цензорами, и в реальной жизни, и в кино. Но хотя я не знал, что у этого объятия есть название, я понял, что оставаться в комнате означало бы оскорбить нечто, что выше моего понимания. И тихо выскользнул из спальни.
То, что я увидел тем утром в спальне моей двоюродной прабабушки Умы, по сей день остается самым нежным, самым трогательным воспоминанием в моей жизни, и с того дня, как я сел писать эту книгу – книгу, которую моя мать так и не написала, – я знал, что закончу ее именно так.
Семя этой книги прибыло в Индию задолго до моего появления, его привезли из Рангуна и Мулмейна мои отец и дядя, которого звали Джагат Чандра Датта, домашние же именовали его Принцем. Но ни отец, ни дядя не признали бы урожай, который я собрал. К тому времени, когда я начал работать над книгой, воспоминания, которые они поведали мне, утратили очертания, сохранившись лишь в виде обрывков, отдельных слов, настроений, атмосферы. В попытке описать места и времена, о которых я знал только из вторых-третьих рук, я вынужден был создать параллельный, полностью вымышленный мир. И потому “Стеклянный Дворец” безоговорочно является романом, и я откровенно заявляю, что ни один из главных персонажей, за исключением короля Тибо, королевы Супаялат и их дочерей, не имеет никакого сходства с реальными людьми, живыми или ушедшими.