Все шло по плану, пока не настал момент расписываться в метрической книге. Ума оказалась единственным свидетелем, а Долли категорически отказалась просить носильщиков с рынка. Но тут, как по волшебству, подъехала гаари, в которой сидела госпожа Камбатта, женщина-фотограф из Бомбея, вместе со всем своим оборудованием и с фотокамерой. Раджкумар выбежал позвать ее. Она с радостью согласилась стать свидетельницей, а потом все вышли в сад. Администратор велел подать шампанское. С моря дул легкий бриз. Свет был мягким и золотистым.
Фотокамера госпожи Камбатты была инструментом тончайшей работы: однообъективный зеркальный “Графлекс” 1901 года выпуска в кубическом корпусе, с гофрированной фокусировочной гармошкой и массивным объективом. Широкоугольный объектив “Глоб” идеально подходил для съемки панорам. Прежде чем сделать первый снимок, госпожа Камбатта добрых полчаса возилась с актинографом Хертера и Дриффилда[68], всматриваясь в его счетную линейку и подкручивая вращающийся цилиндр, чтобы выставить время и широту. Потом, вскинув руку в знак готовности, быстро сделала несколько снимков, отойдя чуть в сторону от камеры и краем глаза наблюдая за группой своих моделей, прежде чем сжать грушу затвора.
В сумерках Раджкумар и Долли собрали вещи. Ума одолжила им гаари Канходжи. Но по пути к Дак-бунгало Долли вдруг передумала.
– Поедем в Аутрем-хаус прямо сейчас, – предложила она. – Поговорим с королевой. Давай покончим с этим.
Когда они добрались до места, уже совсем стемнело. Свет горел только в комнате короля и в сторожке Саванта. Принцессы, наверное, внизу, подумала Долли, сидят при свете маленькой масляной лампы, экономят. Вот они удивятся!
Ворота оказались заперты, и она велела Канходжи постучать. Он колотил добрых пять минут, но никто не отзывался.
Долли подошла к окну сторожки и постучала в деревянные ставни.
– Моханбхай, – позвала она. – Открой ворота. Это я, Долли. Я приехала попрощаться. Отвори.
Свет внутри погас, и через пару минут она услышала шепот Саванта:
– Долли?
– Где ты, Моханбхай?
– Здесь, у ворот. – Он выглядывал в щель между стеной и створкой ворот. – Долли, Мибия уже знает. Она запретила мне впускать тебя и даже отпирать ворота.
Долли ахнула. Как же она уедет из Ратнагири, не попрощавшись с Мином и Мибией, с принцессами?
– Но, Моханбхай, это же я, Долли. Впусти меня.
– Не могу, Долли. Ты знаешь, я бы впустил, если б мог. Но Мибия в ярости. Ты же знаешь, какой она бывает, когда злится.
Наступила тишина, а потом над воротами возник узел с одеждой.
– Мибия велела нам собрать твои вещи, – сказал Савант. – И распорядилась проследить, чтобы ты их точно забрала.
Долли уронила узел на землю.
– Моханбхай, впусти меня. – Теперь она умоляла. – Только на несколько минут. Только попрощаться.
– Не могу, Долли. Правда не могу. Мибия сказала, что вышвырнет меня со службы, если посмею впустить тебя, она сказала, что отныне мы не смеем даже имя твое произносить в этом доме.
Разрыдавшись, Долли принялась биться головой о ворота.
– Не плачь, Долли, – уговаривал сквозь щель Савант. – Мы будем скучать по тебе, все мы. Посмотри, девочки машут тебе сверху.
В одном из окон наверху стояли все четыре принцессы. Они махали ей, и Долли попыталась помахать в ответ, но ноги у нее подкашивались. Долли опустилась на колени, заливаясь слезами. Раджкумар бросился к ней, чтобы поднять.
– Давай, Долли. Пойдем. Тут ничего не поделаешь.
Ему пришлось подхватить ее на руки, чтобы усадить в гаари.
Когда они проезжали мимо полицейских казарм, мимо плаца, детишки и жены констеблей вышли помахать им на прощанье. Кажется, все в округе уже знали, что мисс Долли уезжает.
И она махала в ответ, вытирая безудержно льющиеся слезы. Она не позволит лишить себя этого последнего взгляда на знакомую улицу – склонившиеся кокосовые пальмы, “Юнион Джек”, развевающийся над тюрьмой на покосившемся флагштоке, ветхая чайная на углу. Это ее дом – эта узкая улочка с мшистыми стенами из латерита[69]. Она знала, что больше никогда все это не увидит.
Долли скорчилась на сиденье, обнимая свои пожитки. Узел с одеждой, опять, только на этот раз ей не пришлось нести его на голове.
Подняв руку, чтобы постучать, Ума заметила, что дверь в кабинет мужа приоткрыта. Она видела его в щелку. Он сидел, выпрямившись, в кресле. Очки болтались на шее, а он невидящим взглядом смотрел в пространство.
Муж, вздрогнув, обернулся, едва она постучала:
– Войдите.
Она села напротив, в кресло без подлокотников. Здесь, наверное, сидит стенографист, мистер Ренейд, держа на коленях свою машинку. Они смотрели друг на друга через широкое, затянутое кожей пространство стола. Перед администратором лежало раскрытое письмо, Ума мимоходом заметила, что конверт был запечатан красной восковой печатью. Ума первой отвела глаза, и только тогда он заговорил:
– Ты пришла сообщить мне, что хочешь уехать домой. Верно?
– Да, – кивнула она.
– Могу я спросить почему?
– От меня здесь никакой пользы. Все, что я делаю, ты можешь делать сам гораздо лучше. А теперь, когда Долли уехала…