В центре перекрестка стояла пагода Суле. Ее недавно побелили, и она высилась над запруженными народом улицами, как скала, вздымающаяся из моря. Долли сотни раз проезжала мимо пагоды, но никогда не была внутри. Она велела У Ба Кьяу подождать неподалеку и вышла из автомобиля.
Долли осторожно пересекла многолюдную улицу и поднялась по лестнице. Сняв обувь, ступила на прохладный мраморный пол. Уличный шум стих, и воздух, свободный от пыли, казался прозрачным. Она заметила группу монахов в шафрановых одеждах, распевающих мантры в одном из небольших святилищ, которые окружали круглый неф пагоды. Она вошла и опустилась на колени на циновку позади них. В нише стояло маленькое позолоченное изваяние Будды, сидящего в
Долли закрыла глаза, прислушиваясь к пению монахов, но вместо мантры в ушах у нее зазвучал голос Раджкумара: “Ты изменилась… бросаешь нас”. В умиротворении этого места слова звучали иначе, и она поняла, что муж прав, что недавние события изменили ее ничуть не меньше, чем Дину.
Как-то ночью в больнице, лежа в кровати рядом с сыном, она вдруг услышала голоса, которых не замечала днем: бормотание взволнованных родственников, приглушенные крики боли, рыдания женщин, оплакивающих утрату. Как будто в ночной тишине стены стали пористыми и в палату хлынул поток людских страданий. И чем больше она прислушивалась к этим голосам, тем более откровенно они разговаривали с ней, иногда напоминая о прошлом, иногда предостерегая.
Глубокой ночью она услышала, как где-то старушка плачет и просит воды. Голос был слабым – хриплый скрипучий шепот, – но он заполнил всю комнату. Хотя Дину крепко спал, Долли прикрыла ладонями его уши. Она лежала неподвижно, прижимая к себе ребенка, спящим телом его закрываясь от звука. Потом выскользнула из кровати и вышла в коридор.
Ее остановила медсестра-каренка:
– Что вы тут делаете?
– Голос, – пояснила Долли. – Кто-то просит воды…
Сестра прислушалась.
– А, да, – небрежно отмахнулась она. – Это из малярийной палаты внизу. Кто-то бредит. Возвращайтесь к себе.
Стоны вскоре прекратились, но Долли так и не заснула в ту ночь, прислушиваясь к больничным звукам.
В другой раз она вышла из палаты и обнаружила в коридоре носилки. На них лежало тело ребенка, накрытое белой казенной простыней. Дину мирно спал в нескольких футах, за закрытой дверью, но Долли не смогла подавить приступ паники, охватившей ее при виде савана. Рухнув на колени, она сдернула простыню, накрывавшую мертвое тело. Это был мальчик возраста Дину, так похожий на ее сына. Долли истерически зарыдала, охваченная одновременно чувством вины и облегчения. Сестре и санитару пришлось поднять ее на ноги и отвести обратно в палату.
И вновь она не смогла уснуть той ночью. Все думала о мертвом ребенке, о том, во что превратилась бы ее жизнь без Дину, думала о матери мальчика. И снова расплакалась, и ее голос как будто слился с голосом неизвестной женщины, как будто между всеми ними возникла невидимая связь – между ней, Дину, умершим мальчиком, его матерью.
Сейчас, стоя на коленях в пагоде Суле, она вспомнила голос короля Тибо в Ратнагири. В последние годы король, казалось, все больше и больше размышлял о тех истинах, которые усвоил во время своего послушничества в дворцовом монастыре. Она припомнила слово, которое часто звучало в его устах,
Вскоре после похорон короля Тибо королева написала своим тюремщикам, прося позволения вернуться в Бирму. Просьбу отвергли по соображениям безопасности, из-за войны в Европе – посчитали, что присутствие королевы может оказаться провокационным в момент, когда Империя уязвима. Только после завершения войны королеве и ее дочерям позволено было возвратиться на родину.
И тут Первая принцесса вызвала новый кризис. Неужели она должна покинуть Ратнагири вместе с матерью? Или должна остаться с Савантом?
Принцесса дала супругу обещание: она поедет с матерью в Бирму, но вернется сразу же, как только Ее Величество устроится на новом месте. Савант поверил ее слову и не возражал. Но с тяжелым сердцем спустился он к пристани Мандви в день отъезда королевской семьи. Кто знает, может, это последний раз, когда он и дети видят принцессу.
Королевский поезд медленно продвигался через весь субконтинент, из Бомбея на восток. В Калькутте королева со свитой остановилась в “Гранд-Отеле”. Так случилось, что Вторая принцесса в то время жила со своим мужем в Калькутте – не могла же она проигнорировать присутствие матери и сестер. Однажды вечером опальная принцесса собралась с духом и явилась в “Гранд-Отель”, поговорить с матерью.