Стеклянный Дворец полностью

– Он сказал: “Вы не понимаете. Нам никогда не приходило в голову, что нас используют для покорения других народов. Вовсе нет – мы думали, что все наоборот. Нам говорили, что мы освобождаем этих людей. Так они и говорили – что мы идем освобождать людей от дурных королей или дурных традиций и прочее в этом роде. Мы верили в это, потому что они в это тоже верили. Нам понадобилось много времени, чтобы понять, что в их глазах свобода существует только там, где правят они”.

Долли согласно закивала.

– Но кроме этого, Ума? Ты встретила кого-нибудь? Мужчину? Неужели ты никогда не говорила ни о чем, кроме политики, со своими революционерами?

Ума ответила печальной улыбкой:

– Я встретила много мужчин, Долли. Но мы всегда были как братья и сестры, потому мы и обращаемся друг к другу бхай[89] и бахен[90]. А что касается меня… Поскольку все знали, что я вдова, думаю, мужчины смотрели на меня как на некую идеальную женщину, символ чистоты, – и, сказать по правде, я не особенно возражала. С политикой всегда так – уж если ввязался, она вытеснит из твоей жизни все остальное.

Наутро завтрак подали на веранде, выходящей на склон горы и на ослепительно синее Андаманское море. Нил и Тимми, облокотившись на перила, обсуждали автомобили. Элисон и Дину слушали, не вступая в беседу. Уме вдруг пришло в голову, что ведь еще вчера она не узнала бы их, повстречай случайно на улице. А сейчас в их лицах она видела историю своих друзей – замысловатые пути и сложные траектории, которые соединили жизнь Эльзы с жизнью Мэтью, Долли с Раджкумаром, Малакку с Нью-Йорком, Бирму с Индией.

Дети – вот они тут, стоят перед ней. Целый день миновал, а она ведь и словом не обменялась ни с одним из них. В Сан-Франциско перед отправлением корабля она зашла в магазин за подарками и почему-то направилась в сторону детских одежек, погремушек и серебряных ложечек. И даже вздрогнула, вспомнив, что “дети” уже почти взрослые, что Нилу около двадцати, Дину и Элисон по шестнадцать, а Тимми всего на пару лет младше. И если бы у нее были свои дети, им было бы примерно столько же сейчас, и все они дружили бы между собой – в полотно жизненных связей вплелись бы нити следующего поколения. Но этому не суждено было случиться, и теперь, слушая, как дети ее друзей подтрунивают друг над другом на жаргоне своей юности, Ума отчего-то растерялась и смутилась. Придумывая, что же им сказать, она поняла, что совершенно не представляет, чем они занимаются, как проводят время, о чем думают, какие книги читают.

Она почувствовала, как постепенно впадает в онемение, которое, она точно знала, станет непоправимым, если позволить ему затянуться. Поэтому, будучи тем, кто она есть, Ума поступила ровно так же, как на политическом митинге, – встав, она призвала всех к порядку:

– Я хочу сказать кое-что, пожалуйста, послушайте. Я чувствую, что должна поговорить с каждым из вас отдельно, иначе никогда не пойму, как с вами общаться.

Они обернулись к ней с вытаращенными глазами. “Что я натворила, – подумала Ума. – Я же напугала их, я потеряла их навсегда”. Но затем, когда смысл сказанного дошел до молодежи, они заулыбались, и у Умы создалось впечатление, что никто из взрослых никогда прежде не говорил с ними подобным образом, никто из взрослых и не помышлял искать их общества.

– Что ж, тогда пойдем прогуляемся.

Дальше было легко: они явно хотели показать ей поместье, погулять с гостьей. Они называли ее Тетушка, и это оказалось, как ни удивительно, приятно. И вскоре они больше не были просто “детьми”, теперь она могла охарактеризовать каждого. Тимми – уверенный в себе, он точно знал, чего хочет: уехать в Америку, учиться там, как Мэтью, а потом открыть собственное дело. Нил был откровенной, разве что чуть более мягкой копией Раджкумара – Ума ясно видела в парне его отца, но приглаженного богатством и комфортом в следующем поколении. Элисон – загадочная, порой тихая и печальная, а иногда дико буйная, искрящаяся смехом или блещущая остроумием.

И только Дину оставил Уму в полной растерянности. Всякий раз, когда она пыталась с ним заговорить, он держался угрюмо и замкнуто, а замечания, которые он время от времени отпускал, были обычно колкими до язвительности. Он разговаривал странным отрывистым стаккато – проглатывая половину слов, остальные выпаливал с пулеметной скоростью, – из-за этой манеры его речи Ума боялась вставить реплику, вдруг Дину решит, что она его перебивает. И только когда в руках у Дину оказывалась фотокамера, он, кажется, немного расслаблялся, но ведь невозможно разговаривать с тем, кого не интересует ничего, кроме видоискателя.

Однажды утром Элисон позвала Уму:

– Я хочу вам кое-что показать. Могу я пригласить вас проехаться?

– Буду рада.

Дину находился неподалеку, и приглашение прозвучало так, что определенно касалось и его. Но предложение Элисон как будто ввергло мальчика в мучительную застенчивость. Он попятился, картинно приволакивая правую ногу.

– Дину, ты что, не поедешь с нами? – удивилась Элисон.

– Не знаю… – побледнев, смущенно пробормотал он.