С листьев каучуковых деревьев медленно капала роса. Мэтью прислонился к стволу, показал наверх:
– Взгляни на это дерево и посмотри на остальные деревья вокруг. Что скажешь, разве они не абсолютно одинаковы?
– Да, – кивнула Ума, – это поразило меня еще раньше. Даже ветви у них расходятся на одной и той же высоте и под одинаковым углом.
– Так и должно быть. Потребовалось немало изобретательности, чтобы сделать эти деревья абсолютно одинаковыми. Они называются клоны, как ты знаешь, и ученые работали над этим долгие годы. Большая часть наших деревьев – это клонированный сорт Аврос, разработанный голландцами на Суматре в двадцатые годы. Мы платим огромные деньги, чтобы быть уверенными, что получаем надежные сортовые семена. Но позволь показать тебе… – И он указал пальцем на кокосовую скорлупу, прикрепленную к стволу дерева под длинным спиралевидным надрезом в коре. – Видишь, сколько латекса это дерево произвело за ночь? Чаша наполнена наполовину, и это нормально. Если пройдешь дальше вдоль этого ряда, то увидишь, что большинство из них дали примерно одинаковое количество латекса. А теперь взгляни вон туда.
И Мэтью подвел Уму к другому дереву.
– Загляни в эту чашку.
Ума заглянула и увидела, что чашка почти пуста.
– Значит, с этим деревом что-то не в порядке? – удивилась она.
– Я бы не сказал, – ответил Мэтью. – Выглядит оно нормально, ничем не отличается от остальных. Подумай обо всех человеческих усилиях, затраченных на то, чтобы сделать это дерево таким же, как все прочие. И все же, – махнул он в сторону почти пустой чашки, – вот так.
– А в чем тут, по-твоему, дело?
– Ботаники скажут тебе одно, геологи – другое, а специалисты-почвоведы еще что-нибудь. Но я бы сказал, что ответ довольно прост.
– И каков он?
– Это борьба, сопротивление.
Ума изумленно рассмеялась:
– Ты же не всерьез.
– Я посадил это дерево, Ума. Я слышал, что говорят специалисты. Но сборщики лучше разбираются. У них есть поговорка: “Каждое каучуковое дерево в Малайе оплачено жизнью индийца”. Они знают, что есть деревья, которые не станут делать того же, что остальные, и сборщики объясняют это именно так: дерево сопротивляется.
На склоне внизу сквозь ряды деревьев виднелось здание конторы. Мэтью широко повел рукой.
– Это моя маленькая империя, Ума. Я создал ее. Отобрал у джунглей и превратил в то, что хотел. И теперь это принадлежит мне, потому что я хорошо забочусь об этой земле. Таков закон, таков порядок, и все идет благополучно. Глядя на мое хозяйство, можно подумать, что все здесь укрощено, окультурено, одомашнено, все части механизма тщательно пригнаны друг к другу. Но когда пытаешься заставить всю эту машину работать, ты обнаруживаешь, что каждая мельчайшая деталь сопротивляется. И дело не в том, что я делаю что-то правильно или неправильно, – можно создать идеальное королевство, и все равно они будут протестовать.
– И в чем же причина?
– Природа. Природа, которая создала эти деревья и которая создала нас.
– То есть ты хочешь сказать, – Ума не могла сдержать смех, – что некоторые из твоих деревьев – инстинктивные бунтари?
– Не так художественно, конечно.
– Но, Мэтью, – Ума продолжала веселиться, – что ты, черт возьми, станешь делать, если твои сборщики решат поучиться у этих деревьев?
Теперь настала очередь Мэтью рассмеяться:
– Надеюсь, что до этого не дойдет.
Не в силах спать с наступлением рассвета, Ума начала совершать долгие прогулки в каучуковых рощах. Уже много лет она не вставала в такую рань, и рассвет стал настоящим открытием. Бывали дни, когда группы сборщиков внезапно словно вырастали из золотистого утреннего тумана, и облачные завитки цеплялись за их сари и саронги. Они проходили в нескольких дюймах от нее, равнодушные к ее присутствию, полностью поглощенные тем, чтобы поспевать друг за другом, их серповидные ножи поблескивали в туманном свете, когда они надрезали кору на стволах деревьев.
На одной из таких ранних прогулок Ума почувствовала, что за ней кто-то идет. Оглянувшись через плечо, она заметила фигуру, торопливо скрывшуюся из виду, – мальчик или мужчина, не разобрать. В этих каучуковых зарослях, особенно в рассветной полутьме, легко может померещиться. Деревья, посаженные рядами, мешали выбрать один угол зрения, предметы как будто все время ускользали, невозможно понять, где они находятся.
На следующий день, услышав шорох листьев за спиной, она спряталась сама. И на этот раз сумела разглядеть его – мальчик, худой, долговязый и смуглый. В рубашке и клетчатом саронге. Вероятно, сын одного из работников.
– Эй, ты… – окликнула она, и голос эхом разнесся по лиственному тоннелю. – Ты кто? Поди сюда.
В темноте сверкнули белки глаз, а в следующее мгновение мальчишка исчез.
Дома Ума рассказала про эту встречу Элисон.
– Не знаешь, кто это мог быть?
– Знаю, – кивнула Элисон, – его зовут Илонго. Он из поселка кули. Он шел за вами?
– Да.
– Он часто так делает. Не волнуйтесь, он абсолютно безобидный. Мы зовем его деревенский дурачок Морнингсайда.