В последний день пребывания в Морнингсайде у Умы с Дину состоялся разговор, который поверг ее в недоумение. Она обратила внимание, что Долли необычно много времени проводит в одиночестве, по утрам задерживается в своей комнате и редко показывается внизу до полудня.
Не сдержав любопытства, Ума пристала к Дину:
– Почему твоя мама не завтракает вместе с нами? Почему спускается так поздно?
Дину удивленно вытаращился на нее:
– Вы что, не знаете? По утрам она делает
– Что это такое?
– Не знаю, как объяснить… Полагаю, у вас это называется медитация.
– Ах вот как. – Ума помолчала, переваривая информацию. – И когда это началось?
– Не знаю. Она занимается этим с тех пор, как я помню… А что, раньше она этого не делала?
– Не помню такого…
Ума резко сменила тему и больше не заводила разговора об этом.
Следующей остановкой на маршруте Умы был Рангун. Поездка планировалась так, чтобы совершить путешествие из Малайи в обществе Долли, Нила и Дину. А перед отплытием в Калькутту она собиралась остановиться у Долли и Раджкумара на целый месяц. Обдумывая поездку, Ума с наибольшим нетерпением предвкушала именно этот этап – она воображала, как они с Долли часами будут беседовать, как раньше. Сейчас же эта перспектива наполняла ее ужасом.
Но едва они оказались на борту, как вся скованность и неловкость последних дней чудесным образом испарились. Мало-помалу вернулась и прежняя близость, до такой степени, что Ума даже решилась обсудить ежедневные периоды уединения Долли.
Как-то утром, выйдя на палубу, Ума заметила:
– Знаешь, Долли, когда мы разговаривали с тобой в первый вечер в Морнингсайде, я подумала, что все будет как в старые добрые времена. Помнишь, как в Ратнагири мы болтали ночи напролет, а проснувшись, начинали с того места, где остановились, как будто сон был всего лишь временной заминкой? Каждое утро в Морнингсайде я говорила себе – сегодня я пойду гулять с Долли, мы сядем под деревом и будем смотреть на море. Но ты так ни разу и не появилась, ты даже не выходила к завтраку. Поэтому однажды я спросила Дину, и он объяснил мне, почему ты так надолго задерживаешься у себя в комнате…
– Понятно.
– Я столько всего рассказала о своей жизни, а ты ни словом не обмолвилась о твоей – ни о том, что у тебя на душе, ни о том, чем ты занимаешься.
– А что мне было рассказывать, Ума? Будь у меня лучше подвешен язык, может, и смогла бы. Но я не знала, что сказать. Особенно тебе…
– Почему особенно мне?
– С тобой я чувствую, что должна как будто отчитываться – объясняться.
Уме пришлось признать, что это не лишено оснований.
– Наверное, ты права, Долли. Вероятно, мне нелегко было бы уразуметь это. Сама я не религиозна, но я бы попыталась понять, просто потому что это ты. И я правда постараюсь, Долли, если ты позволишь.
Долли помолчала.
– Трудно решить, с чего начать, Ума. Помнишь, я писала тебе о болезни Дину? Когда все закончилось, я обнаружила, что внутри меня что-то переменилось. Я больше не могла жить той же жизнью, что прежде. Это не значит, что я была несчастлива с Раджкумаром или что ничего не чувствовала к нему больше, просто все, что я делала, перестало занимать мой разум. Такое бывает, когда день пуст и нечем заняться, – вот только это ощущение не оставляло, день за днем. А потом я узнала про одну старую подругу – раньше мы называли ее Эвелин. Узнала, что она в Сагайне[91], недалеко от Мандалая, и что она стала главой
– Твоя жизнь! – Ума в потрясении уставилась на подругу. – А как же мальчики?
– Именно из-за них – и Раджкумара – я пока не ушла. Сначала я хочу дождаться, пока они устроятся – возможно, в Индии, но в любом случае где-нибудь не в Бирме. И когда они будут в безопасности, я вольна буду уйти в Сагайн…
– В безопасности? Но разве они не в безопасности там, где живут сейчас?
– Бирма изменилась, Ума. Сейчас мне страшно. Там много злобы, обиды, раздражения, и чувства эти обычно направлены против индийцев.
– Но почему?
– Деньги, политика… – Долли помедлила. – Столько всего, кто скажет? Индийские ростовщики захватили все сельскохозяйственные земли, большую часть магазинов держат индийцы, люди говорят, что богатые индийцы живут как колонизаторы, командуя бирманцами. Не знаю, что здесь правда, а что нет, но знаю, что боюсь за мальчиков – даже за Раджкумара. Не так давно вслед Дину крикнули на улице, обозвали его
– Что это означает?
– Это политическая песня, смысл в том, что бирманцы не должны вступать в брак с иноземцами, что такие женщины, как я, которые вышли замуж за индийцев, предатели своего народа.
– Ты им что-нибудь ответила?