– Конечно. Я ужасно разозлилась. Я сказала: “Вы знаете, что я двадцать лет своей жизни провела в изгнании, вместе с последним королем Бирмы? Вы тут все забыли о нас. Те крошечные радости, что случались в нашей судьбе, мы получали только от индийцев”.
– И что они сказали на это?
– Сконфузились и смущенно отстали. Но кто знает, что произойдет в следующий раз?
– Ты говорила Раджкумару, что хочешь, чтобы семья уехала из Бирмы?
– Да. Но он, разумеется, и слушать не желает. Все твердит: “Ты не понимаешь. Экономика не сможет работать без индийских коммерсантов, страна развалится. Все эти протесты – дело рук агитаторов и всяких провокаторов, которые подстрекают народ”. Я пыталась втолковать ему, что это он ничего не понимает, что нынешняя Бирма – совсем не та Бирма, куда он попал в свои одиннадцать лет. Но он, конечно, только отмахивается… – Долли осеклась. – Сама увидишь, когда приедем…
На следующий день они добрались до Рангуна. Пароход маневрировал, занимая место у плавучего павильона пассажирского причала Барр-стрит, когда в тени под декоративным навесом Ума заметила Раджкумара. Он широко улыбался и махал им. Волосы на висках его посеребрились, и он казался крупнее и массивнее, чем ей помнилось, грудная клетка огромная, как кузнечные мехи. Стиснув зубы, Ума заставила себя изобразить улыбку.
В Киминдайн они поехали на новой машине Раджкумара, сером седане “паккард” 1929 года. По пути Раджкумар показывал, что изменилось в Рангуне. Город преобразился до неузнаваемости – роскошные отели, крупные банки, модные рестораны, изысканные бутики и даже ночные клубы. Единственной достопримечательностью, которая, похоже, успешно сопротивлялась новшествам, осталась пагода Шведагон. Она была точь-в-точь такой, как помнила Ума, – изящный, позолоченный хти возвышался над городом, как благословение.
Дом в Киминдайне тоже изменился – он сохранил свой стихийный беспорядочный облик, но стал теперь гораздо больше, с новыми этажами наверху и флигелями по бокам. Куда ни глянь, повсюду дворники, садовники, чокидары.
– Как же разрослась ваша усадьба! – удивилась Ума. – При желании тут можно целую армию разместить.
– Раджкумар хочет большой дом, чтобы мальчики тоже жили здесь, – вздохнула Долли. – У них у каждого есть собственный этаж. Раджкумар воображает себя эдаким главой одного из тех многочисленных семейств, что прирастают и прирастают с каждым поколением…
– Непохоже, что тебе легко будет убедить его уехать.
– Да уж. Это будет крайне трудно.
Чуть позже Дину привел познакомиться своего школьного друга-бирманца. Того звали Маун Тиха Со – нескладный, любопытный и темпераментный паренек с копной блестящих черных волос, в толстых, заляпанных очках. Он был разговорчив настолько же, насколько сдержан Дину, и засыпал Уму неожиданными вопросами про Америку и Великую депрессию.
День выдался неестественно тихим и душным, в доме было очень жарко.
– Пойдемте на улицу, – предложила Ума. – Поговорим снаружи – может, там прохладнее.
Они спустились по лестнице и вышли пройтись по округе. У ворот стоял высокий электрический столб, и когда они подошли ближе, Ума заметила, как столб покачнулся. Она замерла на месте и невольно протерла глаза. И вдруг ноги потеряли опору, они будто по своей воле понесли ее вперед.
– Дину, – закричала она, – что происходит?
– Землетрясение! – Дину обхватил ее за плечи, и они приникли друг к другу, поддерживая.
Прошла, казалось, вечность, прежде чем колебания земли успокоились. Нехотя разомкнув объятия, они огляделись, прикидывая ущерб. И тут Маун Тиха Со закричал, устремив взгляд вдаль:
– Нет!
Ума резко обернулась – как раз вовремя, чтобы увидеть, как опрокидывается набок гигантский золотой хти пагоды Шведагон.
Вскоре после этого Ума организовала поездку по Бирме со своими товарищами из Лиги независимости Индии. Из Рангуна она направилась на восток в Мулмейн, оттуда повернула на север в Таунджи, Тунгоо, Мейктила и Мандалай. И повсюду, где оказывалась, она наблюдала признаки ширящегося раскола между индийцами и их соседями-бирманцами. Среди студентов и националистов шла агитация за отделение бирманской администрации от Британской Индии. Многие индийцы видели в этом повод для тревоги, полагая, что в результате разделения их безопасность окажется под угрозой.
Уму терзали противоречивые чувства: она разделяла страхи индийского меньшинства, но в то же время ее тревожило, что основой своей безопасности они считали именно то, в чем она видела корень проблемы, – модель имперского правления и разделения подданных. Вернувшись в Рангун, Ума поспешила извиниться перед Долли:
– Долли, надеюсь, ты простишь меня за то, что я так легкомысленно отнеслась к твоим страхам. Теперь я вижу, что тому очень много оснований. Честно говоря, я совершенно растеряна…
За несколько дней до отъезда в Калькутту Ума с утра пораньше отправилась с Долли по делам в сером “паккарде”. Сначала они заглянули на Черчилль-роуд, посмотреть на дом, где несколько лет назад скончалась королева Супаялат.
– Ты с ней виделась, Долли? – спросила Ума.