Сто тайных чувств полностью

Она перекатывается на бок. Через несколько минут Гуань уже храпит, и дыхание Саймона становится глубоким. И вот я лежу, зажатая между двумя телами, но чертовски одинокая, мне не уснуть, и я пялюсь в темноту, а перед глазами проносятся события прошедших суток: поездка в холодном микроавтобусе, лыжная куртка на Большой Ма. Пампушка и Гуань в гробах. Бедная цыпочка и ее танец смерти. Дохлая мышь в вине, мертвые миссионеры в пещере. И лицо Саймона, его волнение, когда мы вместе смотрели на пики дракона. Так мило. Это то самое чувство, которое у нас раньше было? Может быть, мы могли бы стать друзьями. Но не исключено, что это ничего не значит. Может быть, все дело в «Загулявшей мыши».

Я поворачиваюсь на бок, и Саймон повторяет мое движение. Я лежу, вытянувшись по струнке, как палочка для еды без пары, лишь бы только его не касаться. Однако людские тела костенеют лишь после смерти. Мне очень хочется прижаться к его телу и устроиться поудобнее. Но если я так сделаю, то он возомнит себе невесть что, решит, что я его прощаю или что я в нем нуждаюсь. Саймон причмокивает губами и сопит – он всегда так делает, если проваливается в глубокий сон. Я чувствую волны его теплого дыхания на своей шее.

Я всегда завидовала его умению крепко спать всю ночь, наплевав на сигнализации, землетрясения, не обращая внимания на какое-то странное царапанье под кроватью, как сейчас… Или это больше похоже на звук пилы? Да, это зубья пилы в пасти крысы, которая грызет спинку кровати, точит клыки, прежде чем запрыгнуть на постель.

– Саймон, – шепчу я, – ты слышишь? Саймон!

А потом, как в старые добрые времена, он закидывает мне руку на бедро и утыкается лицом мне в плечо. Я мгновенно напрягаюсь. Он спит? Сделал это инстинктивно? Я тихонько ерзаю в надежде, что он проснется и уберет руку. Саймон тяжело вздыхает. Возможно, он просто испытывает меня.

Я убираю его руку со своего бедра, он шевелится и говорит хриплым голосом:

– М-м, прости…

Затем фыркает и переворачивается на другой бок. Значит, он просто случайно меня обнял во сне и это ничего не значило. Мое горло сжимается, слезы душат.

Я вспоминаю, как он всегда настаивал на том, чтобы после ссор заниматься любовью, словно бы физическая близость могла исправить что-то между нами. Меня тогда возмущало даже предположение, что все хорошо, что хорошо кончается, и все же я лишь слегка сопротивлялась, когда он поднимал мой подбородок. Я сдерживала гнев и дыхание, когда он целовал мои губы, нос, лоб. Чем больше я расстраивалась, тем настойчивее он становился, покрывая поцелуями мою шею, соски, колени. Я уступала – не потому, что растаяла и хотела секса, а потому, что нельзя было оставить нас без этой надежды.

Я откладывала все серьезные разговоры на потом. О том, что он считает избегание нормой, а я вижу в нем опасность. Что мы больше не знаем, как разговаривать друг с другом; что, защищая свою территорию, мы теряем общую почву.

Пока не стало слишком поздно, я хотела сказать, что та любовь, которая подтолкнула нас друг к другу, иссякла и теперь ее нужно восполнить. Временами я боялась, что ее и не было в избытке, хватило бы на несколько лет, но не на всю жизнь. Мы ошибочно приняли легкий перекус за урожай, который снимают из года в год. Мы всего лишь пара людей, изголодавшихся по большой любви, но слишком уставших, чтобы признаться в этом, скованных друг с другом одной цепью, пока не наступит наш час покинуть этот мир, две смутные надежды без мечтаний, просто еще один вариант встречи сперматозоидов и яйцеклеток, мужского и женского начала, которые были здесь и сгинули.

Эти мысли мучили меня, пока Саймон меня раздевал, меня бесило, что для него моя нагота – сигнал к близости. Я позволяла ему ласкать себя где угодно, но он дотрагивался до моего тела, а не до души. А он все пытался уловить мой ритм и твердил, чтобы я расслабилась.

Я расслаблялась и отпускала все плохое. Я отдавалась своему ритму, его ритму, нашему общему ритму, это была любовь по привычке, в основе которой лежали практика и рефлексы. В прошлом после занятий любовью я чувствовала себя лучше, не такой расстроенной. Я пыталась припомнить все свои тревоги – про урожаи и избыток чувств, про бесплодную любовь и безнадежную смерть. Это были уже не чувства, а понятия, глупые, даже смехотворные… Теперь, когда наш брак распался, я знаю, что такое любовь.

Это все выкрутасы нашего мозга. Надпочечники выделяют эндорфины. Они наполняют клетки, которые сигнализируют о беспокойстве и взывают к здравому смыслу, топят их в биохимическом блаженстве. Вы можете знать горькую правду о любви, но она все так же манит, и ей невозможно сопротивляться, как объятиям крепкого сна.

Утром я резко просыпаюсь от ужасных воплей. Такое чувство, будто где-то насилуют или убивают юных девушек, или и то и другое вместе.

Затем раздается крик Ду Лили:

– Ну-ка обождите, жадные вы твари!

Свиньи верещат еще громче, а она воркует:

– Кушайте, кушайте. Кушайте и толстейте.