Сто тайных чувств полностью

Парень смотрит мне прямо в глаза. Мысленно я говорю ему: «Ладно, чувак, хочешь сыграть в гляделки, я готова». Но через десять секунд отвожу взгляд.

– Что не так с этим типом? – спрашивает Саймон.

Я пожимаю плечами. Этот пастух не похож на остальных мужчин, которых мы видели в Чанмяне: с загрубевшими от холода руками и подстриженными в домашних условиях сикось-накось волосами. Этот так аккуратно подстрижен, и ногти у него чистые. Он выглядит надменным умником. В Сан-Франциско он сошел бы за аспиранта, университетского преподавателя или поэта-активиста в депрессии. Но в Чанмяне он – пастух, который не одобряет нас по непонятным мне причинам.

Из-за этого я хочу расположить парня к себе, заставить его улыбнуться, убедиться, что я не так уж смешна, как кажется.

– Мы гуляем, – продолжаю я на китайском. – Осматриваемся. Здесь очень красиво. Мы хотим посмотреть, что находится между теми горами. – Я указываю на туннель на случай, если китаец не понимает.

Он поднимает глаза, затем снова хмуро смотрит на нас.

Саймон улыбается ему, затем наклоняется ко мне:

– Он явно не понимает, что ты там ему говоришь. Пошли уже.

Но я не отступаю.

– Все в порядке? – спрашиваю я пастуха. – Нам нужно получить разрешение от кого-то? Это безопасно? Можете ли вы дать нам совет?

Интересно, каково это, когда ты умник, но твои перспективы простираются не дальше пастбища в Чанмяне. Может быть, он завидует нам?

Он словно бы услышал мои мысли и ухмыляется.

– Придурки, – говорит он на прекрасном английском, поворачивается и идет дальше по тропинке.

Несколько секунд мы ошарашенно молчим, а потом Саймон продолжает свой путь, бурча себе под нос:

– Это дичь какая-то. Что ты ему сказала?

– Ничего!

– Я не обвиняю тебя в том, что ты сказала что-то не то. Просто скажи, что ты ему наговорила?

– Всего-то сообщила, что мы гуляем. Еще спросила, нужно ли нам разрешение, чтобы находиться здесь.

Мы снова тащимся в гору, уже не держась за руки. Две странные встречи, сначала с детьми, а теперь с пастухом, омрачили всякие романтические разговоры. Я пытаюсь отогнать дурные мысли, но не могу перестать волноваться. Это предупреждение. Если чувствуешь неприятный запах, то понимаешь, что вот-вот наткнешься на что-то гниющее и разложившееся.

Саймон кладет руку мне на талию.

– Что такое? – Мои брови возмущенно взлетают.

– Ничего.

И все же я жажду довериться ему, чтобы наши страхи, если не надежды, совпадали.

Я останавливаюсь.

– Это прозвучит глупо, но я тут подумала, вдруг это были зловещие предзнаменования?

– Ты о чем?

– Ну, дети же сказали, что туда ходить не нужно…

– Они сказали, что им туда нельзя. Есть разница.

– А еще этот парень. Он зловеще хихикает, будто знает, что нам не стоит соваться в ту долину, но не намерен нам говорить.

– Ничего не зловеще. Просто посмеялся. Ты сейчас ведешь себя, как Гуань, которая связывает два случайных события, и веришь в глупые предрассудки.

Я взрываюсь:

– Ты меня спросил, что я думаю, я сказала! Необязательно встречать в штыки все, что я говорю, и высмеивать меня!

– Эй, полегче! Извини… Я просто пытался как-то тебя развеселить. Хочешь вернуться? Ты правда так разнервничалась?

– Господи, ненавижу, когда ты так говоришь!

– Что? Что я опять не так сделал?

– «Разнервничалась», – передразниваю я. – Так говорят только о взбалмошных тетках и мелких собачках. Снисходительным тоном!

– Я вовсе не хотел…

– Ты же никогда не говоришь про мужиков, что они «разнервничались»!

– Ладно, ладно! Признаю себя виновным. Ты не разнервничалась, ты… в истерике! Как тебе такая формулировка? – усмехается он. – Ну же, Оливия, расслабься. В чем дело?

– Нет, я просто обеспокоена. Я обеспокоена тем, что мы, возможно, нарушаем границы чьей-то собственности. Я не хочу, чтоб мы выставили себя наглыми американцами, которые прут без разбора.

– Вот что я тебе скажу. Мы почти на вершине. Быстро осмотримся, а затем вернемся. Если кого-нибудь увидим, извинимся и уйдем. Конечно, если ты действительно нервничаешь… ну, то есть обеспокоена…

– Ты можешь заткнуться?! – Я пихаю его. – Иди! Я догоню!

Он пожимает плечами, затем большими шагами поднимается по тропинке. Какое-то время я стою одна, мысленно коря себя за то, что не озвучиваю свои чувства. Но меня бесит, что Саймон не может понять, чего я на самом деле хочу. Вряд ли стоит озвучивать это как требование, ведь я тогда буду стервой с большой буквы «С», а он останется милым страдальцем.

Когда я добираюсь до вершины, Саймон уже стоит на входе во второй туннель, который очень похож на предыдущий, только более старый. Или, может, он просто разрушен? Часть стены просела, но, похоже, это результат пушечного обстрела, а не каких-то природных процессов.

– Оливия! – кричит Саймон с другой стороны туннеля. – Иди сюда! Это просто невероятно!