Сто тайных чувств полностью

Я зажимаю руками уши. Пока Саймон вываливает на меня свой псевдоаналитический вздор, я ломаю голову над другим оружием, последней, смертельной пулей в сердце. И тут я вспоминаю, как тайком читала некоторые письма Эльзы Саймону, их ласковые обращения, юношеские обещания.

Я поворачиваюсь к нему.

– Думаешь, я сумасшедшая? Ну, может быть, так и есть, потому что я вижу ее прямо сейчас! Привет, Эльза! Она стоит прямо перед тобой.

Лицо Саймона каменеет.

– Ты должен был подождать, мы должны были сажать эти деревья вместе, по одному каждый год.

Саймон пытается прикрыть мне рот рукой. Я вырываюсь.

– Она тут! Она в твоей голове! В твоем сердце! Она всегда там и прямо сейчас в этом чертовом туннеле вместе с этими гребаными предзнаменованиями, говорит, что мы обречены, Саймон. Слышишь, обречены!

У Саймона такое потрясенное выражение лица, которого я никогда раньше не видела. Меня это пугает. Он весь дрожит. По его щекам текут какие-то капли – дождь или слезы? Я поворачиваюсь и выбегаю из туннеля под дождь. Я мчусь через долину, задыхаясь, мое сердце готово разорваться.

К тому времени, как я добираюсь до дома Большой Ма, дождь прекращается. Я бреду через двор, и Гуань бросает на меня свой фирменный понимающий взгляд.

– Либби-а, Либби-а, – причитает она. – Почему ты плачешь?

Саймон все еще не вернулся. Я смотрю на часы. Уже прошел целый час. Я решила, что он просто сам себя раззадоривает. Ну и отлично, пусть отморозит задницу!

Уже почти полдень. Я достаю книжку в мягкой обложке и забираюсь в кровать. Поездка накрывается медным тазом. Саймону придется уехать. Так будет лучше всего. В конце концов, он ни бум-бум по-китайски, да и вообще мы в деревне у Гуань, а она моя сестра. Что же касается журнальной статьи, то я начну вести записи, а дома найду кого-то, кто на их основе напишет статью.

Гуань зовет меня обедать. Я собираю все свое мужество в кулак, чтобы противостоять китайской инквизиции, ведь она непременно спросит меня, где Саймон и почему мы так много ссоримся.

Гуань в центральной комнате. Она водружает на стол булькающую кастрюлю.

– Видишь? Тофу, древесные грибы и маринованная зелень! Хочешь сфотографировать?

Мне не хочется ни есть, ни фотографировать. Ду Лили приносит в комнату горшок с рисом и три плошки. Мы приступаем к еде. Вернее, это они приступают, с энтузиазмом, но не забывая о критике.

– Сначала все было несоленое, – жалуется Гуань. – А теперь пересоленное.

Это своего рода завуалированное сообщение о нас с Саймоном? Через несколько минут она говорит мне:

– Сегодня рано утром много солнца, а теперь, смотри, снова дождь.

Она проводит скрытую аналогию с моей ссорой с Саймоном? До конца обеда они с Ду Лили даже не упоминают его имени, а вместо этого оживленно болтают о людях в деревне, тридцатилетних браках и болезнях, неожиданных трагедиях и хеппи-эндах, которые мне совершенно неинтересны. Я прислушиваюсь, не скрипнут ли ворота, когда вернется Саймон. Но раздается лишь бессмысленный стук дождя.

После обеда Гуань сообщает, что они с Ду Лили сходят навестить Большую Ма. Не хочу ли я присоединиться? Я представляю, как Саймон возвращается, ищет меня, тревожится, может быть, даже злится. Хрена с два, не будет он волноваться, это я тут волнуюсь.

– Думаю, что останусь дома, – говорю я Гуань.

Мне нужно разобраться с камерой и занести кое-какие заметки, которые я успела сделать.

– Ладно. Приходи, как закончишь, повидайся с Большой Ма. Последний шанс. Завтра устроим похороны.

Оставшись наконец в одиночестве, я осматриваю катушки пленки, проверяю, не проникла ли внутрь влага. Чертова погода! Так влажно и холодно, что даже под четырьмя слоями одежды кожа у меня липкая, а пальцы практически потеряли чувствительность. Почему я из гордости не взяла теплую одежду?

Перед отъездом в Китай мы с Саймоном обсуждали, что нужно взять с собой. Я собрала здоровый чемодан, спортивную сумку и сумку с фотоаппаратом. Саймон сказал, что у него две сумки в ручную кладь, а потом поддразнил меня:

«Кстати, не рассчитывай, что я буду таскать твой лишний хлам».

Я буркнула:

«А кто тебя об этом просит?»

Он снова пошутил:

«Ты никогда не просишь, ты ожидаешь».

После этой колкости я решила, что не позволю Саймону помочь, даже если он будет настаивать.

Подобно первопроходцу, у которого сдохли волы, запряженные в упряжку, а впереди простирается пустыня, которую нужно пересечь, я долго и внимательно изучала свой багаж. Меня переполняла решимость сократить количество вещей до минимума: чемоданчик на колесиках и сумка для фотоаппарата. В итоге я отказалась от всего, кроме самого необходимого. В расход – плеер и компакт-диски; увлажняющая сыворотка; тоник для кожи и омолаживающий крем; фен и кондиционер; две пары колготок и кофта в тон; половина запаса нижнего белья и носков; пара романов, которые я последние десять лет намеревалась прочесть; пакет чернослива; два из трех рулонов туалетной бумаги; пара ботинок на флисовой подкладке и самое печальное – сиреневый пуховик.