Сто тайных чувств полностью

Решая, что поместить в отведенное пространство, я сделала ставку на тропическую погоду, надеялась, что время от времени мы будем выбираться в пекинскую оперу, и даже не сомневалась, что будет электричество.

Итак, среди вещей, которые я упаковала и теперь возмущаюсь, увидев в своем малюсеньком чемоданчике, затесались две шелковые майки, пара парусиновых шорт, отпариватель для одежды, пара сандалий, купальник и неоново-розовый шелковый блейзер. Единственная опера, на которую я надену это, – мыльная опера, разыгрывавшаяся в нашем маленьком дворике. По крайней мере, у меня есть водонепроницаемое убежище. Маленькое утешение, глобальное сожаление. Я тоскую по пуховику, как человек, дрейфующий в море, мечтает о пресной воде. Что бы я не отдала, чтобы согреться! Черт бы побрал эту погоду! Черт бы побрал Саймона за то, что ему тепло и уютно в его пуховике…

Его пуховик – промокший и бесполезный. Перед тем как я бросилась прочь, он трясся от гнева, как мне тогда показалось. Но сейчас я засомневалась. О боже! Каковы признаки гипотермии? Смутное воспоминание всплывает в подсознании. Когда это было? Пять лет назад? Или шесть? Я снимала в отделении неотложной помощи, и нужен был обычный драматический кадр для годового отчета больницы. К ним привезли какую-то бедно одетую тетку, от которой воняло мочой. Речь у нее была невнятная, она жаловалась, что вся горит, и пришлось снять норковую шубу, хотя никакой шубы, разумеется, не было. Я предположила, что она пьяна или под действием наркотиков. И тут вдруг она начала биться в конвульсиях.

«Дефибриллятор!» – крикнул кто-то.

Позже я спросила одну из медсестер, что указать в подписи – сердечный приступ? алкоголизм?

«Напишите: она умерла в январе», – сердито проворчала медсестра.

Я не поняла, и она пояснила:

«Сейчас январь. Холодно. Она умерла от переохлаждения, как и шесть других бездомных в этом месяце».

С Саймоном подобного не случится. Он здоров. Ему всегда жарко. Он опускает стекло в машине, когда пассажиры замерзают, и даже не спрашивает. Саймон невнимательный в этом смысле. Он заставляет людей ждать и даже не думает, что кто-то может волноваться.

Саймон вернется с минуты на минуту. Припрется со своей раздражающей ухмылочкой, и я приду в ярость, что беспокоилась без причины. После пяти минут попыток убедить себя, что именно так все и будет, я мчусь на поиски Гуань.

В начале второго туннеля мы находим куртку Саймона, скомканную на земле, словно чей-то труп. Перестань хныкать, приказываю я себе. Плач означает, что ждешь худшего.

Я стою на вершине уступа, ведущего в ущелье, и смотрю вниз, пытаясь высмотреть хоть какое-то движение. В голове проигрываются разные сценарии: Саймон в бреду идет полураздетый по ущелью; камни падают с вершин; молодой человек, который вовсе не пастух, а бандит, крадет паспорт Саймона…

Я тараторю, обращаясь к Гуань:

– Мы столкнулись с какими-то детьми, они кричали на нас. А позже парень, который пас коров, назвал нас придурками. Меня все это напрягло. Я немного взбрыкнула, а Саймон… пытался быть милым, но потом разозлился. Но я совсем не хотела сказать то, что сказала.

В сводчатом туннеле мои слова звучат словно исповедь, но при этом не несут никакого смысла. Гуань слушает молча, слушает с грустью. Она ничего не говорит, чтобы притупить мою вину, не обещает с ложным оптимизмом, что все будет хорошо. Она расстегивает рюкзак, который силой всучила нам Ду Лили, стелет термоодеяло прямо на земле, надувает подушку, достает походную горелку и дополнительную канистру с топливом для розжига.

– Если Саймон вернется в дом Большой Ма, – рассуждает она по-китайски, – Ду Лили найдет способ известить нас. Если он придет сюда, ты поможешь ему согреться.

Она раскрывает зонт.

– А ты куда? – спрашиваю я.

– Да так, осмотрюсь.

– Но что, если и ты потеряешься?

– Мэйювэньти, – говорит она мне по-китайски. Мол, никаких проблем, не волнуйся. – Здесь прошло мое детство. Я знаю здесь каждый камушек, каждый поворот.

Она выходит под моросящий дождь, а я кричу вслед:

– А сколько тебя не будет?!

– Недолго. Может, час. Не больше.

Я смотрю на часы. Уже половина пятого. В половине шестого начнутся «золотые полчаса», но сейчас сумерки пугают. К шести совсем стемнеет.