Сто тайных чувств полностью

Камера рикошетом перескакивает с одной десятисекундной сцены на другую. Моя мать сидит на коленях у мистера Ширази: кто-то кричит, чтобы они поцеловались, и они с радостью слушаются. Вот мои братья в спальне смотрят спортивный канал и машут в камеру банками пива. Вот наши невестки Табби и Барбара помогают Гуань на кухне. Гуань поднимает круглый кусок свинины и кричит: «Попробуй! Подойди ближе, попробуй!» В другой комнате дети всей толпой играют в компьютерную игру и радуются всякий раз, когда убивают монстра. И вот мы со всей семьей стоим в очереди за едой, пробиваемся к обеденному столу, к которому приставили столик для игры в маджонг[42] с одного конца и карточный столик – с другого.

Я вижу себя крупным планом. Я машу рукой, произношу тост в честь Гуань, затем начинаю тыкать пластиковой вилкой в тарелку – всё как обычно на вечеринках. Но камера бездушна. Все читается у меня по лицу: оно безжизненное, а слова звучат вяло. Сразу понятно, в какой я глубокой депрессии, не в состоянии принять то, что приготовила мне жизнь. Невестка Табби говорит со мной, а я просто пялюсь в тарелку. Приносят торт. Все распевают «С днем рождения!».

Камера скользит по комнате и находит меня на диване, я играю в настольную игрушку из стальных шариков, которые издают раздражающий щелкающий звук. Я похожа на зомби. Гуань разворачивает подарки. Коллеги из аптеки подарили ей статуэтку якобы Берты Гуммель, изображающую детей, катающихся на коньках. Гуань лепечет, что они милые, и ставит рядом с другими фигурками. Мама подарила кофеварку. «Ма! Откуда ты узнала, что у меня сломалась кофеварка!» Шелковая блузка ее любимого красного цвета от младшего пасынка Тедди. Гуань сияет от радости: «Слишком хорошая, чтобы носить!» Второй пасынок, Тимми, подарил посеребренные подсвечники, и Гуань тут же вставляет в них свечи, а потом ставит на стол, который Тимми помог ей покрыть краской в прошлом году. «Я прямо как первая леди в Белом доме!»

Глиняная скульптура спящего единорога от нашей племянницы Пэтти. Гуань аккуратно ставит единорожку на каминную полку, обещая: «Никогда не продам его, даже когда Пэтти станет известной художницей, а он будет стоить миллион долларов». Муж подарил ей банный халат, расшитый маргаритками. Гуань изучает этикетку, похожую на дизайнерскую: «О-о-о! Джорджио Лаурентис. Слишком дорого! Зачем так много тратить?» Она грозит пальцем мужу, а тот улыбается с застенчивым и при этом гордым видом. Перед Гуань ставят еще одну стопку коробок. Я вижу, как она берет мой подарок. Я нажимаю кнопку «Стоп», затем «Воспроизвести».

– Всегда оставляй лучшее напоследок, – заявляет Гуань. – Должно быть, это очень-очень особенное, потому что это Либби-а, моя любимая сестра.

Она развязывает ленту и откладывает, чтобы сохранить. Оберточная бумага падает. Гуань надувает губки и смотрит на черепаховую шкатулку, медленно вращает ее в разные стороны, затем поднимает крышку и заглядывает внутрь. Она касается рукой одной щеки и говорит:

– Красивая, такая полезная! – Гуань поднимает шкатулку так, чтобы оператор запечатлел ее для истории. – Видите? – ухмыляется сестра. – Дорожная мыльница!

На заднем плане слышен мой напряженный голос:

– Вообще-то, это не мыльница. Это шкатулка для драгоценностей и прочих вещиц.

Гуань снова смотрит на шкатулку.

– Не для мыла? Для драгоценностей? – Она снова поднимает шкатулку с куда большим уважением, а потом внезапно ее лицо озаряется: – Джордж, слышишь? Моя сестра Либби-а говорит, что я заслуживаю красивые драгоценности. Купи мне бриллиант, большой бриллиант, чтобы положить в эту мыльницу!

Джордж хмыкает, и камера бешено раскачивается, когда он кричит:

– Сестрички, встаньте у камина!

Я протестую, объясняю, что мне пора домой, что у меня дела. Но Гуань тащит меня с дивана со смехом:

– Пойдем-пойдем, ленивая девчонка. Нельзя быть занятой, если тебя просит старшая сестра!

Видеокамера гудит. Лицо Гуань застывает в ухмылке, как будто она ждет вспышки. Она крепко сжимает меня в объятиях, а затем бормочет голосом, полным удивления:

– Либби-а, сестричка моя, такая особенная, такая добрая ко мне.

Я готова разрыдаться, как в видео, так и сейчас, наблюдая собственную жизнь на повторе. Потому что я больше не могу это отрицать. В любую секунду мое сердце разорвется.

Гуань велела мне прийти в половине седьмого. Она почти всегда приглашает меня к этому времени, но за стол мы обычно садимся ближе к восьми. Поэтому я спросила, будет ли ужин готов к половине седьмого, а то я бы лучше пришла попозже, я правда занята. Но Гуань клятвенно заверила, что в шесть тридцать все уже точно будет готово.