Сто тайных чувств полностью

Я радовалась за мисс Баннер и грустила за себя. Она рассказывает о своей величайшей радости, а я не понимаю, что значат эти слова. Может, такая любовь происходила из американского ощущения собственной важности, что в итоге приводило ее к иным выводам, чем меня. А может, такая любовь была сродни болезни. Многие иностранцы чахли от малейшего холода или жары. На ее коже частенько теперь полыхал румянец, глаза расширились и сияли. Она потеряла счет времени и часто удивлялась, что уже так поздно. Она стала неуклюжей и нуждалась в Ибане, чтобы он поддерживал ее во время ходьбы. Даже голос и тот изменился, стал высоким и детским. А по ночам она стонала. Долгие часы я беспокоилась, уж не подхватила ли она малярию, но по утрам все было в порядке. Не смейся, Либби-а. Я прежде не видела, чтобы такой любовью любили в открытую. Пастор и миссис Аминь подобным не занимались. Юноши и девушки в моей деревне тоже ничего такого не делали, по крайней мере не в присутствии посторонних. Это стыдоба – демонстрировать, что возлюбленный тебе дороже, чем все твои родные, живые и мертвые. Я думала, что ее любовь – это одно из американских роскошеств, что-то, чего китайцы себе не могут позволить.

Они с Ибанем говорили по многу часов, склоняясь друг к другу, как цветы, которые тянутся к солнцу. Хотя они говорили на английском, я понимала, что мисс Баннер начинала мысль, а Ибань ее заканчивал. А потом он говорил, глядя на нее не отрываясь, и мыслями улетал куда-то, а мисс Баннер находила слова, которые он потерял. Иногда их голоса становились тихими и мягкими, а потом еще тише и мягче, когда они брались за руки. Жар кожи передавал тепло их сердец. Смотрели на мир во дворе – священный куст, лист на кусте, мотылек на листе, мотылек, которого он клал ей в ладонь. Они удивлялись этому мотыльку, как если бы это было какое-то новое существо, бессмертный мудрец. Я видела, что эта маленькая жизнь, которую бережно хранила мисс Баннер, похожа на любовь, которую она всегда будет защищать, никогда не позволит причинить ей вред.

Наблюдая за всем этим, я узнала, что такое романтика. За мной ведь тоже ухаживали – помнишь Цзэна, одноухого торговца? Он был хорошим человеком, симпатичным даже с одним ухом. Не слишком старым. Но вот в чем вопрос: сколько захватывающей романтики может быть в разговорах о разбитых банках и утиных яйцах? Ну, вот однажды Цзэн пришел ко мне, как обычно, с очередной банкой. Я сказала, что мне банки больше не нужны, потому что яиц больше нет и дать мне ему нечего.

– Все равно забирай, отдашь яйцо на следующей неделе.

– На следующей неделе тоже не будет. Этот фальшивый американский генерал украл деньги Почитателей Иисуса. У нас еды хватит впритык до прихода следующей лодки из Кантона с западными деньгами.

На следующей неделе Цзэн вернулся и принес мне ту же банку, но на этот раз полную риса. Она была тяжелой от его чувств. Чем была его любовь? Банкой риса, за которую не нужно было расплачиваться яйцом? Я взяла банку, но не стала говорить: ох, ты такой классный, когда-нибудь я с тобой расплачусь. Я поступила… как бы ты сказала?.. дипломатично. Я крикнула ему вслед: «Цзэн-а, почему у тебя вечно такая грязная одежда? Посмотри на эти вытертые пятна на локтях. Завтра приноси мне свою одежду, и я тебе постираю. Если ты собираешься за мной приударить, то, по крайней мере, должен выглядеть опрятно!» Видишь? Я тоже знала, что такое романтика.

Когда наступила зима, Эрмэй все еще проклинала генерала Капюшона за то, что он украл свиную ногу. Забрал все вяленое мясо, и свежее тоже. Одну за другой она убила свиней, кур, уток. Каждую неделю доктор Хватит, пастор Аминь и Ибань по многу часов шли до Цзиньтяня, чтобы посмотреть, не прибыла ли лодка из Кантона с деньгами. И каждую неделю возвращались домой с вытянутыми лицами. Однажды, когда они вернулись, по вытянутым лицам стекала кровь. Дамы побежали к ним с криками и рыданиями: миссис Аминь рванула к пастору, мисс Мышка к доктору Хватит, мисс Баннер к Ибаню.

Лао Лу и я побежали к колодцу. Пока дамы суетились и смывали кровь, пастор Аминь объяснил, что произошло, а Ибань перевел на китайский.

– Они называли нас дьяволами, врагами Китая!

– Кто?! Кто?! – вскричали дамы.

– Тайпины! Я больше не буду называть их Почитателями Иисуса. Они сумасшедшие, эти тайпины. Когда я сказал: «Мы ваши друзья», они закидали меня камнями, пытаясь убить!

– Почему?

– Из-за их глаз! – Пастор выкрикнул что-то еще, затем упал на колени и начал молиться.

Мы посмотрели на Ибаня, а тот покачал головой. Пастор размахивал кулаками в воздухе, затем снова молился. Он указал на миссию и заплакал, и молился еще более истово. Он указал на мисс Мышку, которая рыдала, гладя доктора Хватит по лицу, хотя уже стерла всю кровь. Он указал на миссис Аминь и выкрикнул еще несколько слов. Она встала и ушла. Лао Лу и я были как глухонемые, поскольку не знали, что же он говорил.